Роман Валерьевич Злотников 
Орел расправляет крылья

Царь Федор – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru
«Злотников Р.В. Царь Федор. Орел расправляет крылья»: Альфа-книга; Москва; 2010
ISBN 978-5-9922-0625-8
Аннотация

Какой могла бы стать Россия, если бы смогла избежать Смуты, избавиться от угрозы крымских набегов и получить в государи человека, способного направить в созидательное русло всю гигантскую энергию ее народа? Признайтесь, интересный вопрос! Но разве история терпит сослагательное наклонение? Ну, у кого как…

Роман Злотников
Орел расправляет крылья

С искренней благодарностью за помощь в работе над романом Борису Юлину, а также Яне Боцман и Диме Гордевскому, известным как писатель Александр Зорич.
Автор

Часть первая
Покой нам только снится

1

— Государь?
Я поднял голову. На пороге моего кабинета, отворив дверь, стоял патриарх Игнатий. Святейший Иов дожил до великой победы в Южной войне и отошел в мир иной, успокоенный тем, что Русь наконец окончательно избавлена от крымской угрозы. Последние полгода он начал слепнуть, а сразу после заключения перемирия и отправки великого посольства к турецкому султану для подписания мирного договора захворал и начал быстро слабеть. Верно, в последнее время оставаться сильным и энергичным ему помогало только осознание того, что Русь ведет тяжкую и почитай священную для страны войну, в коей все должны держаться изо всех сил и стойко нести возложенное на них Господом и государем бремя. А как стало ясно, что дела вроде как пошли на лад, — эта державшая его железная воля ослабела, и уже порядком изношенный организм начал давать сбои. Он ушел тихо и мирно, заснув вечером в своей келье, а утром служка обнаружил его уже бездыханное тело. Мне было немного обидно, что я так и не попрощался со стариком, поскольку все лето мотался по причерноморским и приазовским степям, обустраивая новую южную границу. Но — лучше уж уйти так, чем страдая и мучаясь. Святой был человек, недаром Господь послал ему столь легкую смерть…
— Заходи, святейший, — ответил я, поднимаясь ему навстречу.
Новый патриарх был одним из трех человек, коим я даровал право входить мой кабинет без доклада. Так же как Иов был верен моему отцу, так и Игнатий был верен мне, ибо точно знал, что лишь благодаря мне он, иноземец по рождению, да к тому же пользующийся в церкви не столь уж большим авторитетом, был избран на сей высокий пост. Например, митрополита Казанского Гермогена, человека действительно мощного, волевого и до предела преданного православию и церкви, на Поместном соборе поддерживало куда больше народу. Были и другие сильные кандидаты. Но я сумел продавить кандидатуру Игнатия, лично переговорив с несколькими десятками наиболее авторитетных иерархов и напомнив собору, что Игнатий «стоял вместях» со мной во время поединка с колдуном-Самозванцем. Поединок тот уже стал абсолютной легендой, обрастя таким количеством всяческих слухов и сплетен, что правда оказалась похоронена под их многометровым слоем… Потому что сейчас мне нужен был именно такой патриарх — послушный, гибкий, предпочитающий не столько обеими руками и зубами держаться за древние каноны и установления, сколько способный реально реформировать церковь. Ибо, на мой взгляд, православная, то есть самая древняя, изначальная христианская церковь на данном этапе заметно проигрывала и католицизму, и бурно распространяющемуся сейчас протестантству. А для меня православие было не только самим корнем, духовной основой русского народа, но еще и сильным ресурсом русского государства.
Православная церковь должна была стать мощным инструментом распространения его влияния в мире, так же как и это самое государство должно было всемерно способствовать возрождению влияния православия. Но пока этот инструмент, несмотря на всю свою глубинную, скрытую мощь, был тяжел, неповоротлив, весь в заусенцах суеверия, незнания и рефлекторного отвращения к новому. Так что его предстояло хорошенько перековать. И потому сейчас мне нужен был во главе церкви человек, который будет не только наставлять меня , как с точки зрения церкви, веры и древних традиций следует в том или ином случае поступать государю, и защищать передо мной интересы митрополитов, епископов и игуменов многочисленных монастырей, а, наоборот, проводить в церкви мою  политику. И добиваться от церкви изменений в соответствии не столько с теми задачами, которые буду ставить ей я (ну кто я такой, чтобы ставить задачи тому, что имеет за собой опыт тысячелетий?), сколько с теми, что уже поставил перед ней этот меняющийся и начинающий динамично, невиданно для всех предшествующих тысячелетий разгоняться мир. И Игнатий стопроцентно отвечал этим требованиям.
Патриарх степенно и солидно вошел в мой кабинет. Вид этого кабинета за последние пять лет претерпел сильные изменения. Во-первых, я обзавелся более привычной мне мебелью, поставив себе нормальный рабочий стол, с диковинными для сего времени выдвижными ящиками, которые, вследствие того что первый вариант ящиков я даже пустыми с трудом выдергивал из своих ячеек двумя руками, были оснащены маленькими бронзовыми колесиками. Чуть впереди, но не примыкая к нему, располагался стол для совещаний, окруженный ввиду полного отсутствия здесь стульев массивными креслами. Я считал, что те, кто заходит в мой кабинет, должны говорить мало, излагать дело быстро и по существу. Поэтому никаких кресел для посетителей не предусматривалось. А если мне надо пообщаться подольше, так лучше я сам выйду из-за рабочего стола и присяду с человеком или с несколькими людьми за стол для совещаний. Лавки остались только вдоль одной из стен. Вдоль второй выстроились железные, но украшенные витой проволокой и эмалью металлические шкапы для бумаг, а также два шкапа деревянных, с открытыми полками, в которых я держал, так сказать, первоисточники — книги древних авторов, Священное Писание, жития, Деяния апостолов и так далее. По современным традициям в деловой и дипломатической переписке требовалось непременно вворачивать в текст цитаты из Священного Писания, и хотя я теперь благодаря обучению в царевой школе многое знал наизусть, иногда требовалось подсмотреть точную формулировку. У дальней стены, как и прежде, располагалась печь, а вот освещение слегка изменилось. Вместо свечей я велел изготовить свечные лампы, оснащенные зеркалами из полированного серебра. Поскольку стеклянные зеркала в России делать еще не умели. Их вообще умели делать лишь в Венеции, и стоили они просто немерено. За такую сумму, что просили за одно зеркало, во Франции можно было бы купить солидное поместье… Ну, естественно, я сразу же, как услышал эту информацию, тут же сделал стойку. Ибо, вследствие того что наш основной торговый порт Архангельск имел крайне короткий период навигации, в торговле с Европой мне приходилось делать основную ставку на эксклюзивный товар. Так что после того, как я свернул программу массовой стажировки, оставив в каждой стране только по одному своему представителю, в Венеции я оставил аж троих. И велел встать на уши, но сманить-таки несколько мастеров-стекольщиков с острова Мурано. Однако пока результатов не было…
— Пришел ответ от Константинопольского патриарха, государь, — сообщил мне Игнатий и, повинуясь моему жесту, присел в кресло у стола для совещаний.
Я расположился напротив.
— И что он пишет?
— Вот, ознакомься. — Игнатий протянул мне грамоту.
Я быстро пробежал глазами написанный на греческом текст, хмыкнул и вернул грамоту патриарху.
— Ишь как витиевато денег просит… Другой бы сразу и не понял.
Игнатий сдержанно рассмеялся. Он был тот еще пройдоха, да к тому же выходцем как раз из той самой стонущей под османами Греции и все прекрасно понимал.
— Ну… главное, чего мы от него просили, он исполнить согласился, — констатировал я. — А денег — дадим. Деньги есть. Да и отбояриваться тем, что, мол, только эвон отвоевали, — уже невместно. С окончания Южной войны уже пять лет прошло…
За эти пять лет в стране многое изменилось. Была окончательно обустроена южная граница. Вторую крепость на Перекопе решили не ставить, она была не нужна, потому что никаких крымских татар в Крыму больше не было. Жалкие остатки этого народа дружно решили убраться куда подальше, рассеявшись по просторам действительно великой Османской империи. Так что южные границы охраняли две крупные крепости, в которых я держал гарнизоны по пять тысяч человек, и две поменьше — Темрюк, отданный мною донским казакам, уже начавшим перебираться на реку Кубань, и Край, заложенный в устье Дона и занятый малым гарнизоном запорожцев. До конца осады Очакова их дожило всего около шести тысяч, и, поскольку Озю-Кале по подписанному мною и Ахмедом I договору снова переходил османам, я предложил тем запорожцам, что решили перейти под мою руку, построить для них новую крепость. Но Сагайдачный с большинством сотоварищей предпочел сохранить как можно больше независимости и уйти обратно на Сечь. Впрочем, сначала он даже сгоряча предложил мне взять под свою руку Сечь, да и все Запорожье. Но это означало немедленную войну с Польшей. А мне следующая война, едва лишь успели закончить предыдущую, была не нужна. Поэтому я поблагодарил его и сказал, что пока отказываюсь от такого подарка. Он понял. Поэтому расстались мы друзьями, и Петро сказал, что, пока он гетман, ни один казак не вынет саблю из ножен, чтобы идти на Русь. Ну и если православному царю снова понадобятся славные воины, то он знает, где их искать… А кроме того, оставил атаманом над теми, кто решился-таки осесть в новой крепости — Крае, своего ближайшего сподвижника Петра Одинца. Ну, типа, им на турку мимо плыть, так пусть лучше здесь свой сидеть будет, чем неизвестно кто. О крестном же целовании ни он, ни я деликатно решили не упоминать…
Также в Азове были заложены верфи. Я сумел выжать из дивана разрешение русским купцам торговать по всему побережью Черного моря и в Истамбуле, причем на тех же условиях, кои имели до сего момента лишь французские и английские купцы и кои именовались вполне прозрачно «капитуляционными привилегиями», а также добился права заложить в Азове верфи, взамен приняв на себя торжественное обязательство — не строить на них военные корабли. Я дал его с легким сердцем, ибо отлично знал, какими уродцами выходили первые петровские корабли. Один из моих высших менеджеров, Коля Галанин, был из военных моряков и до того, как послать на хер наш доведенный до ручки военно-морской флот, успел дослужиться до начальника БЧ. Так вот он как-то рассказал мне, что наши первые кораблики, сделанные неумело и из сырого дерева, разваливались буквально на второй-третий год, в то время как нормально построенные корабли тех лет служили десятилетия. А уже здесь мои ребятки из выпускников царевой школы, что отправились с посольствами, подготовили для меня развернутый доклад по современным технологиям кораблестроения и подготовки материалов для оного. Так что пока в стране не было никакой отработанной системы современного кораблестроения: ни мастеров, ни производства инструмента и корабельной оснастки, не были заложены морильные пруды, а также не было ни моряков, ни штурманов, ни капитанов, ни даже системы их подготовки, — думать о военном флоте было рано. Пусть пока тренируются на торговом…
Но с моряками вопрос мало-помалу решался, ибо я ввел в практику поставку на нанятые моими купцами иноземные суда молодых крестьянских парней для обучения морскому делу. Английские и голландские капитаны брали их очень охотно, поскольку те обходились им совершенно бесплатно, ибо состояли «на царевом коште», включающем не только оплату, но и кормежку. Уже сейчас я имел возможность перебросить на юг около сотни подготовленных матросов. А вот офицерский состав пришлось нанимать из местных крымских и черноморских греков и готов, а также англичан и даже турок. Уж больно быстро росла черноморская торговая эскадра. Впрочем, турок заменяли как можно быстрее. Ибо на азовских верфях строили самый передовой тип современного корабля — голландский флейт, и готовить для турецкого военно-морского флота капитанов, способных управлять такими кораблями, я не собирался. Потом себе дороже обойдется…
Кстати, работающие на моих купцов англичане и голландцы также весьма оценили мою тушенку, но она пока производилась в слишком малых количествах, и большая часть ее шла на армейские склады, поэтому как товар я ее пока не рассматривал. Хотя, обходясь в производстве копеек в семь за двухфунтовую банку, она при продаже тем же голландцам и англичанам по цене уже шестнадцать копеек уходила буквально влет. Так что по поводу нее стоило хорошенько подумать…
Многое изменилось и внутри страны. Так, например, было окончательно налажено печатное дело. В Московской царевой типографии работало уже девять станков, а этажом выше неустанно трудились нанятые за границей граверы. Но уже подрастала и молодая русская поросль, поскольку в стандартный договор, который заключал со мной любой иностранец, обязательно включался пункт о непременном обучении двух учеников. А подавляющее большинство иностранцев были связаны договорами именно со мной. Никто более не мог предложить лучшие условия, как финансовые, так и гарантийные. Впрочем, и отрабатывать я их заставлял по полной программе. Ребятки у себя на родине даже и не представляли себе, что можно так  работать. Я их выжимал буквально досуха. Во всех отношениях. В особенности за обучение. Потому что, поскольку мастера нанимались, так сказать, партиями, я заложил в договор и механизм проверки качества исполнения учителями своих обязанностей в этой области. Так, после года обучения все ученики должны были сдавать что-то типа экзамена, на котором определялось, насколько хорошо ученик овладел преподаваемым ему искусством. По итогам первого года лучший из учителей ежемесячно получал прибавку к жалованью в пять гульденов. А вот по итогам второго теперь уже двум худшим учителям, наоборот, срезалось из оплаты по пять гульденов. Так что общая сумма денег, кои выплачивались иноземцам из моей казны за три года их работы, оставалась неизменной, а вот распределение ее менялось. И, как показала практика, это их шибко мотивировало. Поскольку никаких отговорок типа «рюски ошень глюпы» и тому подобное, что, как свидетельствует история, частенько срабатывало во времена Пети Первого, я не терпел. Мол, твои проблемы, дорогой. Не смог обучить этого  ученика, потому что глупый, — ищи умного. Хоть на улице кого подбери, а выучи…
Основной продукцией типографии были, естественно, богослужебные книги, а также издания греческих и латинских авторов. Но два печатных станка уже год с лишним большую часть времени трудились над выпуском другой литературы. Во-первых, там вовсю печатались книги на итальянском, голландском, немецком, испанском, шведском, польском и французском языках, в основном по медицине, математике, фортификации и строительству, военному делу и трактаты по химии. Тираж каждой из таких книг достигал чудовищной в это время величины в тысячу экземпляров, и существенную часть их я, так сказать, протащил контрабандой, заявив, что мне нужно оснастить учебными пособиями на различных языках цареву школу. Во-вторых, печатались книги на русском языке, в частности тот же справочник по травоведению, уже оснащенный великолепными иллюстрациями, и другие книги по медицине. И, в-третьих, совершенно неожиданно для меня у нас появилась и, так сказать, русская беллетристика.
Дело в том, что сразу по возвращении моих бывших соучеников из «зарубежной командировки» я усадил всех их за написание самых подробных отчетов о странах пребывания. Методику сей работы я также выдернул из будущего. Сначала каждый писал личный отчет, затем проходило их обсуждение, сведение всей информации, изложенной в десятках личных отчетов, к общему знаменателю, что частенько сопровождалось жаркими спорами, а затем уже на свет появлялся пухлый рукописный том под названием «Повесть о немецкой (аглицкой, хранцузской, итальянской и так далее) земле, о людях, там проживающих, и ремеслах, коими они владеют». Отчеты в первую голову были предназначены для моих собственных нужд — для подготовки дьяков и иных служащих Посольского приказа, для отроков царевой школы, так что изначально тираж планировался небольшой — экземпляров пятьдесят, и резать его собирались на сосновых досках. Но затем я обнаружил, что за этими «Повестями» начала охотиться грамотная прослойка населения страны, после чего велел подредактировать текст, сделав его более, так сказать, художественным и патриотичным. Поскольку первый вариант отчета был чисто рабочим и потому максимально сухим, ну и в его тексте основное внимание уделялось тому, в чем мы отстали и что следовало побыстрее перенимать, в таком виде его выпускать не следовало. Ибо на неподготовленного читателя он воздействовал, скорее, уничижающе. А затем повелел выпустить новый вариант большим тиражом. Тираж разошелся просто на ура, принеся мне в доход сумму, равную всем расходам на работу типографии за целый год. Я великодушно выделил пятую часть суммы на поощрение, так сказать, авторам, сразу же заложив в стране начала авторского права, а на оставшиеся деньги устроил небольшую, на пару печатных станков, типографию у себя в Белкино.
Я еще застал времена, когда в типографском деле основным лицом был человек, именуемый наборщиком, чья задача состояла в том, чтобы набрать необходимый текст из отдельных букв, именуемых литерами. Так что там, подальше от наполненной иноземцами Москвы, я собирался не торопясь отработать эту технологию, а затем уже выйти с ней на мировой… ну то есть пока на европейский рынок. И опять огрести самые сливки…
Кстати, моя затея с копченой осетриной и черной икрой также принесла плоды. Попробовав осетрового балычка и икорочки, европейская знать жадно облизнулась и сказала: «Хочу еще». И «царевы гости», то есть купцы, облеченные моим личным доверием, ответили: «Да пожалуйста!» И выкатили такие цены, что у ребят аж глаза на лоб вылезли. Потому как я велел не дешевить и просить за пудового осетра половину его веса серебром. А за бочонок черной икры вообще вес на вес. Европейцы ахнули, но… деваться было некуда. На всю торговлю осетром я наложил свою жесткую лапу. Копченый осетр и черная икра после моих великих посольств уже заслужили право именоваться королевским кушаньем, ну а короли не слишком любят отказывать себе в удовольствиях. Подданные же тянутся за ними изо всех своих, уж как кому повезло, маленьких или больших сил. Продаваемые в Европе где-то полторы тысячи осетровых туш и четыре тысячи бочонков с икрой приносили мне в казну почти триста тысяч рублей чистыми ежегодно. Весьма неплохой бизнес, надо сказать. Впрочем, я не обольщался — долго это вряд ли протянется. Те же англичане имели очень неплохой выход на Аббаса I, владения которого располагались с противоположной стороны Каспия, так что моя монополия на осетрину и черную икру протянется всего лишь несколько лет. Затем в игру вступят другие игроки, и, хотя, как я надеялся, «царская осетрина» и «царская икра» все равно останутся на рынке брендом номер один, мне придется снижать цену. Ну да все хорошее в жизни когда-нибудь кончается…
Большой барыш начали приносить и заложенные в моих вотчинах заводы. И вообще суммарный оклад с переустроенных или все еще продолжающих переустраиваться по примеру Белкинской моих вотчин к настоящему моменту превысил миллион рублей в год. В основном потому, что я, опять же через моих доверенных купцов, сам начал торговать собираемым в них хлебом. Что сразу же вызвало подъем цены хлеба на внутреннем рынке. Но поскольку в стране полным ходом шла налоговая реформа, результатом которой должна была стать замена посошного налогообложения подушным, в ближайшее время площадь поднятой пашни и соответственно объем собираемого хлеба должны были резко увеличиться…
Вообще с этой реформой я намучился. То, что следует уходить от учета тягла по сохе и чети, мне было совершенно ясно. Но что взамен? Вводить подоходный налог в тринадцать процентов годовых? Да хоть сразу в пятьдесят, вот только кто будет учитывать доходы? Естественным вариантом учетной налоговой единицы, предложенным дьяками, поначалу стал двор. Вполне нормальная учетная единица. Но после долгих обсуждений пришлось отказаться и от него. Потому что, во-первых, двор двору рознь. И тут также требовалось вводить градацию на «лучшие, средние, меньшие и охудалые дворы», а мне требовалась система простая и эффективная. К тому же введение этого налога мгновенно вызовет к жизни процесс укрупнения дворов. А большой, населенный множеством людей двор тяготеет к натуральному хозяйству. Мне же, наоборот, требовалось резко повысить товарооборот в стране. Потому что, если этого не сделать, все мои поползновения расширить производства, завести мануфактуры и поднять технологии наткнутся на слишком сжатый рынок сбыта. То есть заводы, мастерские, мануфактуры и так далее начнут выпускать продукцию, но вот покупать  ее будет некому. Потому как основной потребитель — крестьянин — будет ходить в домотканом, работать самокованым и пользоваться собственноручно изготовленным. Так что вся моя программа ускоренной модернизации страны тут же накроется медным тазом. Нет, ежу понятно, что основной потребитель высоких технологий, как, впрочем, и лучший инструмент преобразования общества, это армия. И не использовать  ее таким образом, как наши придурки времен Бори Ельцина, я не собирался. Но, скажем, те же юсы полностью окупили, причем несколько раз, все затраты на разработку и оснащение свой армии, флота и стратегических сил системой GPS только за счет массового ее использования гражданскими лицами по всему миру. И до сих пор продолжают исправно качать бабло на поддержание ее в рабочем состоянии и дальнейшее совершенствование, торгуя по всему миру ключевыми компонентами данной системы, из которых потом собирают вроде как чисто гражданскую и совсем не американскую GPS-аппаратуру. Вот так мы и крепим обороноспособность США…
Поэтому остановились на более сложном варианте — подушной подати, но собирать ее решили именно со двора. Объектом обложения в этом случае становился подданный мужеского полу и возраста не менее шестнадцати лет. Поскольку дети начинали помогать родителям чуть ли не с пяти лет, а с двенадцати-тринадцати уже считались полноценными работниками, это должно было дать еще и демографический эффект. Ибо рожать детей становилось выгодно. Три-четыре года повзрослевший и уже вполне вошедший в силу сын может пахать на родителей, так сказать, совершенно бесплатно, а затем его вполне можно выпихнуть в свой собственный двор. Сумму подушной подати установили в сорок копеек с мужеской души. Каковая при численности населения где-то в одиннадцать-двенадцать миллионов (более точно можно было сказать только после того, как пройдет перепись) и средней численности семьи в семь-восемь душ за вычетом не облагаемых налогом сословий и некоторого процента людей, сумевших так или иначе увильнуть от налогообложения, должна была принести в казну доход от пятисот до шестисот тысяч рублей в год. Что, по прикидкам приказа Большой казны, было процентов на десять — пятнадцать меньше, чем при прежнем варианте. Но бюджет терял всего лишь процентов пять, так как существенную часть доходов казны составляли налоги косвенные, каковые пока оставались практически неизменными… Однако такие же подсчеты должны были бы сделать и мужики. И с энтузиазмом кинуться переходить на новую форму налогообложения. То есть прямо-таки гоняться за дьяками, требуя, чтобы им поскорее насчитали тягло по-новому. Я надеялся, что эти подсчеты устранят негативное влияние извечного опасения людей по поводу любых перемен и налоговая реформа пройдет более легко, чем обычно они проходили в стране… даже и те, что пережил я сам со своим бизнесом в двадцатом и двадцать первом веке.
Но если переход, как я рассчитывал, произойдет более-менее гладко, то вот потом… потом нужно будет создавать свою собственную систему учета населения, а церковные книги, по коим учет осуществлялся сейчас, использовать уже лишь как дополнительную проверочную структуру. А это ставило задачу создания грамотного и подготовленного чиновничества. Поэтому два года назад в моей Одинцовской вотчине была устроена дьячья школа, в которую набирались дети черносошных крестьян и посадских людей, «уже обученные грамоте». А задачу обучения грамоте населения я ничтоже сумняшеся возложил на церковь, поставив перед Поместным собором, как раз в тот момент собравшимся для выборов патриарха, задачу на свой кошт открыть сеть церковно-приходских школ, в коих обучать крестьянских и посадских детей «письму и цифири разной». Поначалу это вызвало у церковных иерархов некую оторопь, ибо даже среди низовых священников грамотными были далеко не все. Довольно существенная часть просто заучивала наизусть наиболее нужные службы и потом остаток жизни жила на десятке треб и двунадесяти молитвах… Но меня такое состояние дел в церкви тоже не устраивало, и я был намерен сдвинуть дело с места еще и таким образом. Впрочем, сначала иерархи попытались отбояриться, уверяя, что «сие есть задача непотребна» и что они ее никак не осилят. Но я твердо заявил, что «людишек потребно грамоте и счету учить», ибо грамотных людей мне в стране с каждым годом требуется все больше и больше. А потом пригрозил, что, если церковь не возьмется, возложу сию задачу на учителей-иноземцев, а уж они пусть учат, как сами считают надобным… Конечно, я блефовал. Ну откуда у меня в казне нашлись бы деньги для такого  количества учителей-иноземцев? Но я и там, в своем покинутом будущем, и здесь числился человеком, который слов на ветер не бросает… так что от подобной перспективы собор пришел в ужас и возгласил, что «не есть мочно отдать души людей русских, православных под иноземов надзор и обучение». Поэтому теперь все батюшки обязаны после воскресной проповеди оставлять при церкви детей от семи до десяти годов и обучать их грамоте и счету.
Впрочем, на резкое повышение грамотности населения я не рассчитывал. С такими учителями едва ли один из двадцати детишек освоит хотя бы начала. Но, с другой стороны, пока мне и этого довольно. Получить без особых затрат через пять-семь лет под сто тысяч человек, владеющих азами грамотности и письма, — чем плохо-то? К тому же в этом случае все желающие поступить в новую дьячью школу (а лет через пять уже в систему  таковых школ) проходили некий первоначальный отбор. Если уж человек в таких  условиях сумел-таки научиться грамоте, то есть шанс, что и остальную программу он освоит нормально. А стимул для ее освоения был, и неплохой. Ибо учеба в школе и получение по ее окончании статуса «писаря государева» мгновенно выводило человека из тяглого сословия и делало его государственным служащим. Со всеми вытекающими отсюда положительными последствиями.
Ну и наконец-то вышла замуж моя сестрица. Причем не только вышла замуж, но еще и успела родить очаровательную девочку. Отчего мой самый боевой воевода Мишка Скопин-Шуйский сразу же заполучил уязвимое место. Я назначил его главным смотрителем новой южной границы, и он месяцами торчал там, гоняя в хвост и в гриву и крепостные гарнизоны, и казачков, и городское ополчение, но едва кому стоило спросить его о дочке, как весь его грозный вид улетучивался, а на лицо наползала дурацкая улыбка. Впрочем, одной дочкой дело явно не ограничится. Ксюха снова была на сносях…

— Значит, начинаем собирать людей… — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Игнатий.
— Конечно, — кивнул я. — Для того ты их, святейший, и отбирал.
Игнатий покачал головой.
— Совсем монастыри оголим. Одни старики да убогие останутся. Да мастеров немного. Епископы и митрополиты такой вой подымут…
Я промолчал. А что тут говорить. Для того, братец, я тебя и провел в патриархи, чтобы во время вот таких ситуаций ты возмущение и вопли тушил. Тем более что если и возмутятся, то далеко не все. Наиболее умные и влиятельные — уже на нашей стороне. Для того мы на Поместном соборе синод и создавали, чтобы таковых держать поближе к себе, под боком, дабы иметь возможность их первыми на свою сторону перетянуть, либо, если не удастся, как-то нейтрализовать, перессорить или еще что, а уж потом разобраться с остальными. Сколько уже на синоде говорено было, что уровень образования нашего священства надобно резко поднимать. Со всех сторон на православие давление идет. Исконно православные земли османами захвачены, и там православных детишек у родителей отбирают, насильно обращают в мусульманство и делают из них своих самых верных псов. Католики эвон на польской православной Украине и в православной же Литве Унию учинили. Протестанты на своих землях типографии устраивают, чтобы печать книги на славянском языке и свою богопротивную веру в русских землях проповедовать. А у нас среди монашества и даже среди церковных иерархов людей, что способны православную веру хотя бы в спорах и полемике защитить, — раз-два и обчелся. И как мы собираемся за души людей сражаться, если даже здесь, в своих исконных землях, можем только глухую оборону держать? Так что учить надо людей, учить… И у себя, в тех монастырях, где богословская мысль если и не ключом бьет (нет таких мест пока в русской земле, нет), то где она хотя бы не застыла и не утонула в бытовых мелочах, в заботе о пашне, сборе оброка, надзоре за пасеками и лугами. И далее, в тех местах, откуда пошла православная вера. Откуда она пришла на Русь. И где еще сохранилась, не умерла, не истаяла изощренная, не уступающая иезуитской византийская риторическая традиция… Я видел, что нашей церкви нужен мощный вброс идей. Пусть даже большая их часть будет признана еретическими и в конце концов отвергнута, но даже само их обсуждение что-то сдвинет, пустит круги по тому болоту, в которое все больше и больше затягивало нашу церковную мысль. А то уже как-то стало традицией, что мы почти по любому поводу шлем с вопросом к Константинопольскому патриарху или афонским монахам, а потом ждем, что нам эти мудрые люди ответят. Не дело, ой не дело… А мне, возможно, удастся протащить под шумок и кое-какие иные полезные нововведения, например, заставить церковь поддержать право для дохтуров заниматься патологоанатомическими вскрытиями. Ибо двигать медицину без них — совершенно невозможно, а дозволить дохтурам заниматься этим без разрешения церкви — это почти наверняка поставить их под удар. Но сейчас об этом я не рисковал даже заикаться.
— Значит, сразу после завершения похорон вашей матушки я рассылаю гонцов по епархиям и ставропигиальным монастырям… — подвел Игнатий итог нашей короткой, но вместившей в себя много эмоций и смыслов, поскольку столько уже всего было по этому поводу говорено, беседе.
Я молча кивнул. Да, с матушкой, хоть и грех так говорить, но все вышло довольно удачно. В смысле того, что преставилась она накануне действительно серьезных изменений в государстве. Иначе она вполне могла бы доставить мне множество дополнительных проблем, каковых и так будет воз и еще маленькая тележка. Да, возможно, и не одна… Пять лет после Южной войны она оставалась единственной, кто постоянно пил из меня кровь, требуя послушания и исполнения ее воли. Три раза она объявляла, что я ей не сын, дважды демонстративно уезжала на поселение в Кирилло-Белозерский монастырь, но почти сразу же возвращалась и, тут же забыв обо всем объявленном ранее, вызывала меня к себе и снова начинала гнобить своими советами по поводу того, кого куда назначать и как править страной. Я терпел. Нет, все это можно было быстро прекратить, заставив матушку насильно принять постриг, но я не хотел обострять. К тому же на самом деле все матушкины потуги для меня, натренированного стервами двадцать первого века, были не так уж и напряжны. Да — неприятно, да — приходится терять время на смиренное выслушивание матушкиных поучений и на ругань вследствие того, что я им не следую, но до тех высот сосания мозга, которыми в совершенстве владеют «модели, актрисы и телеведущие», матушке было расти и расти. А я и их способен был выдерживать довольно долгое время…
К тому же все громогласные матушкины заявы на самом деле приносили больше пользы, чем вреда. Да и относились к ним теперь скорее с юмором. Когда она первый раз заявила, что я не ее сын, — это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все напряглись, ожидая, как повернется дело, а с пяток бояр-княжат даже заняли позицию низкого старта у подножия матушкиного кресла-трона, ожидая дальнейшего развертывая кампании. Но матушка удержалась на этой позиции всего лишь два дня, а затем не менее громогласно призвала сына «к послушанию матери». Бояре-княжата разочарованно разогнулись, но от повышенного внимания моего дяди Семена и Митрофана это их совершенно не избавило. А чем чревато подобное внимание, никому уже разъяснять не требовалось. Поэтому когда матушка заявила нечто подобное во второй раз — это восприняли уже как некое помешательство престарелой женщины. А на третий раз просто всем скопом тихо поржали… и посочувствовали царю-батюшке, а также повосхищались его терпением и смирением. Что, как ни странно, лишь укрепило мой авторитет, в глазах многих переведя меня из «сопляков» во «взрослые мужи», ибо только они способны быть терпеливыми. Молодняк же, как правило, наоборот, бравирует своей резкостью и бескомпромиссностью, наивно полагая, что именно этим подчеркивает свою взрослость и самостоятельность.
Впрочем, несмотря на все мое терпение, матушка меня все ж таки напрягала, так что ее кончина однозначно уменьшила число моих личных напрягов, и потому я совершенно искренне повелел похоронить ее со всеми подобающими почестями и даже отстоял у гроба три с лишним часа…
— А кого все-таки решил ставить главой миссии к Константинопольскому патриарху? — спросил я, отвлекаясь от мыслей о матушке.
В этот вопрос я принципиально не вмешивался. Игнатий умен, изворотлив в интригах и задачу свою, и выгоду для церкви в этом случае видит ясно, так чего мне лезть?
— Казанского митрополита, — улыбнулся патриарх. — Кого же еще? Неуча посылать глупо, да и вообще там нужен человек, который всю эту святую афонскую свору сможет хорошенько внуздать и заставить трудиться на наше дело так, как ты, государь, своих иноземцев внуздываешь. Кто еще с этим справится, кроме него?
Я согласно кивнул, и мы понимающе переглянулись. Ибо это было еще не все. Мы готовили митрополита Гермогена для еще одной операции, кою надеялись провести. Хотя он пока был совершенно не в курсе этого. Дело в том, что Брестская уния, отколовшая от Константинопольского патриархата всю западную, польскую Украину и Литву и передавшая ее под начало папы, вызвала среди всего православного населения этих земель яростное неприятие. К тому же я из своего времени помнил, как наш патриархи, Алексий II, а вслед за ним и Кирилл, катались с пастырской поездкой по Украине и как их там встречали. То есть униаты на Украине даже в наше время все еще оставались в глухой жопе. Но пока никакой другой православной иерархии на православных землях Речи Посполитой не существовало. А попытка ввести ее напрямую, то есть интронизировать Киевского митрополита волей русского патриарха, вызвала бы резкое обострение отношений с Речью Посполитой. Хотя запорожцы уже и посылали к Игнатию с просьбой дать им митрополита и епископов, потому как «под клятыми латинянами мочи нет стоять». Но Игнатий после долгих обсуждений со мной и в синоде как раз вследствие всего вышеизложенного им отказал, зато несколько туманно, но многообещающе посулил «скоро поспособствовать разрешению сей беды», наказав немного потерпеть и не дергаться. И, вот ведь хитрый грек, предложил мне интересную комбинацию.
До сего момента именно греки чаще всего переходили из подчинения своего Константинопольского патриарха в подчинение русского, ибо, обладая лучшей подготовкой и имея за плечами авторитет церкви «родоначальной», могли рассчитывать на быстрое продвижение и занятие влиятельных постов. Сам Игнатий был тому лучшим примером. Но теперь мы по его предложению собирались совершить обратный финт. Согласно нашим планам и уже имеющимся предварительным договоренностям, глава нашего массового учебного пула, отправляемого на обучение в греческие, в основном афонские, монастыри, должен был по освобождении какой-нибудь из греческих епархий (ну должен же у них в течение пары-тройки лет преставиться хоть один епископ) занять ее кафедру. А затем, уже как представитель Константинопольской патриархии, он будет интронизирован Вселенским патриархом в Киевские митрополиты. Ох латиняне и взвоют! Вся Уния как раз и была затеяна-то в основном для того, чтобы оторвать православных подданных Речи Посполитой от своих корней, прервать довольно живое общение украинских и литовских православных братств со своими московскими единоверцами, а тут такое… Но с формальной точки зрения при таком варианте мы оставались полностью в стороне. Вам не нравится? Вы грозите, что не потерпите? Так Константинопольский патриарх — подданный султана османов, вот с ним и воюйте, если хотите…
Я на мгновение задумался, а затем, решаясь, сказал:
— А знаешь, святейший, я у тебя все-таки тех монахов, что ты отбирал по моей просьбе, заберу.
Игнатий напрягся.
— А надо ли, государь? Большое дело затеваем. Каждый человек на счету. А ты лучших забрать хочешь.
Я еще подумал. Действительно, а не спонтанное ли решение я сейчас принял? Мол, отправляем одних, да и заодно отправим других! Может, действительно подождать? В казне-то денег хватит, чтобы два таких дела потянуть, за эти пять лет я не только восстановил всю отцову кубышку, но даже и увеличил ее, так что дело не в деньгах, а в том, что оба этих дела я считал очень важными. Но не выйдет ли, что, взявшись за оба, я ни одно не смогу сделать так, как оно того требовало… Я резко тряхнул головой. Нет, все надо делать именно сейчас. Пока есть в казне деньги. Пока нет войны. Пять мирных лет по нынешним временам — это просто царский подарок. Есть Господь на небе, есть, и он мою страну любит. Точно. Мы едва успели закончить на юге, как замирились поляки со шведами, и Сигизмунд III тут же стал недобро поглядывать на меня. Но итогом Южной войны стало еще и то, что русская армия оказалась единственной армией во всей Европе, которая не только устояла под ударом чудовищной военной машины османов, но еще и вышла из войны, завоевав  для страны новые земли и города. А потому лезть в разборки с такими  русскими польская шляхта рвалась не шибко. Воистину, как говорят лаймы — «fleet in being», то есть сильный флот оказывает влияние на политику самим фактом своего существования. Хотя в моем случае это относится к армии. У шведов же начались неурядицы с Данией, так что в мою сторону они пока не смотрели. Но вечно так продолжаться не могло. Я с усмешкой вспоминал свои наивные мечты по поводу того, как я смогу не воевать… Решено — отправляю.
— Нет, святейший, надо. Ты даже не догадываешься, как надо. Я, пожалуй, даже еще и слишком затянул. Раньше надо было отправлять то посольство, для которого мне нужны твои монахи. К тому же я у тебя забираю всего две сотни, мы же отсылаем почти три тысячи. И без них справишься.
— Так ведь лучших! — с горестной ноткой в голосе воскликнул Игнатий.
— Ой не ври, — усмехнулся я. — Никогда не поверю, что ты мне действительно всех лучших отдал. Такой выжига, как ты, скорее удавится, чем поделится. Так что — перебьешься.
И мы оба рассмеялись, как два человека, делающие одно дело и знающие друг друга как облупленных. Впрочем, нет, и у меня было многое, что очень сильно удивило бы Игнатия, буде я бы сошел с ума и решил ему открыться, да и у святейшего патриарха явно за душой было немало такого, чего он никому не рискнул бы открыть…
Проводив патриарха, я выглянул в приемную, в которой наконец-то сидел мой личный секретарь, и, улыбнувшись мгновенно встрепенувшемуся Немому татю, приказал:
— Аникей, пошли за боярином Мстиславским, — после чего сел и решительным движением придвинул к себе стопу бумаги.
Вот ведь еще дефицит нарисовался… Все мои нововведения потребовали резкого увеличения бумагооборота, а бумага здесь делалась из тряпья. С тряпьем же, поскольку народ жил еще довольно бедно и одежку носил до упора, пока совсем из заплат и лоскутков состоять не начинала, были некоторые проблемы. Поэтому, несмотря на то что я заложил несколько новых бумагоделен, бумагу приходилось все в больших и больших количествах импортировать. Я глубоко вздохнул, обмакнул в чернильницу перо и склонился над листком. Ох и добавил я себе сейчас работенки…
— Боярин-князь Федор Иванович Мстиславский, государь, — вот так, полным именем, доложил мне о прибывшем Аникей.
Я взял его в секретари два года назад, выбрав из десятка кандидатов, которых наметил, изучив индивидуальные отчеты своих соучеников, составленные ими после возвращения. У парня оказался хороший — емкий и лаконичный слог, великолепная, просто уникальная память и удивительная способность всегда быть в курсе всего происходящего. Впрочем, эта способность прославила его еще во время учебы. Со всяким вопросом мои соученики всегда бежали именно к Аникею, поскольку, может, кто-то другой и знает ответ, но поди его еще найди, а вот если не знает Аникей, то уж точно никто другой и знать не может.
— Зови, — кивнул я, отодвигая лист.
Ну вот, сейчас в набросанный мною план подготовки к посольству и будут внесены первые изменения. Ибо Мстиславский — боярин умный и опытный и найдет, что предложить и что поправить. А готовить посольство, не учитывая мнения его будущего руководителя, — глупо.
Когда боярин, скинув шапку, вошел в мой кабинет, я сразу же отметил, что на нем нет извечной боярской шубы, да и шапка у него была не горлатная, а более подходящая по погоде обычная, с заломленной набок тульей. Интересно, это они с меня пример берут, что ли? Я сам довольно быстро перешел с тяжелого царского платья, непременно (в зависимости от степени официальности) более либо менее украшенного золотым шитьем и драгоценными камнями, на легкий кафтан и штаны. Причем с каждым сезоном кафтан все больше укорачивался, постепенно превращаясь в эдакую длинную куртку. Хотя кое-кто все время ворчал, что царь ведет себя «невместно», и приличного царю платья не носит, и ноги «заголяет» (как будто я без штанов шастаю), и вообще по Кремлю не ходит, а почитай, бегает, будто какой младший писец с поручением. Но после моей расправы с Шуйскими, а особенно после победы в Южной войне, все эти речи звучали глухо и скорее в кулак и в ухо, чем во всеуслышание.
— Звал, государь?
— Да, боярин, да, Федор Иванович, — ответил я, поднимаясь из-за стола и подхватывая листки со своими набросками. Разговор нам предстоял обстоятельный, поэтому я решил провести его за столом для совещаний. — Садись, разговор у нас будет долгий…
Боярин изменился в лице. Я несколько секунд непонимающе смотрел на него — черт, чего это он так сильно испугался-то? Никак опять бояре пакость какую затеяли? Ох как не вовремя, ох не вовремя… Мне сейчас никакой смуты в стране не надобно. У меня такие проекты на ходу… И куда только Митрофан с моим троюродным дядей смотрят? Ладно, звоночек прозвенел, значит, накручу хвосты. В этом смысле даже лучше, что боярин-князь Милославский в момент этой смуты будет подальше от Москвы. А то еще ненароком шибко завязнет, а он мужик умный, но уж больно ко всяким интригам расположенный, еще придется казнить или там ссылать, а мне его терять не хотелось бы… Впрочем, вряд ли так уж завязнет, именно потому, что в интригах поднаторел. Такие никогда сами ничего не делают, всю черную работу другим оставляют, а затем смотрят — удалось, так и «мы пахали», а нет — так они тут совершенно ни при чем. А мне в этом посольстве такой хитрован и нужен… Поэтому я ободряюще улыбнулся Мстиславскому и уселся за стол, положив на него свои прикидки.
— Садись, боярин. Вот хочу поручить тебе посольство дальнее. В страну великую и удивительную. В страну, где до сего дня ни одного русского посольства не было, однако купцу во все времена было чем поживиться, — (это уж точно во все, вспомнил я челноков своего времени), — и даже государю есть чему поучиться. В страну, коя считает себя центром всей земли, а все остальные страны и народы — своими окраинами. — Я сделал короткую паузу и, глядя в глаза боярину, который уже взял себя в руки, но на лице которого внимательный взгляд все-таки мог отыскать признаки немалого облегчения, закончил: — В Синд…

2

Утром умер Немой тать.
Я как раз собирался завтракать, к тому же не один, а в компании с Митрофаном и моим дядькой Семеном Годуновым, которые после моего разноса нащупали-таки следы смуты среди бояр. Правда, была она какой-то бестолковой — скорее суетливой, чем действительно опасной. Несколько человек о чем-то там уговорились, но никаких конкретных действий никто предпринимать не стал. Людишек оружных в свои московские подворья не стягивали, подметные письма не появлялись, никакие слухи по Москве ходить не начали. Короче, вроде как сговор был, а вот заговора не было… Ну так нам казалось.
Мои завтраки уже снискали славу на Москве, в первую очередь тем, что на них подавали кушанья диковинные и удивительные. Например, гвоздем программы была… картошечка! Да-да, еще в бытность великих посольств я поставил задачу прислать в страну возможно большее количество клубней этого по нынешним временам диковинного растения. А затем отправил их в Белкинскую вотчину с подробным указанием Акинфею Даниловичу по поводу технологии выращивания сей культуры. Мои юные годы пришлись на конец восьмидесятых — начало девяностых, на время «почти что голода», когда по всей стране магазины радовали глаз разве что пустыми полками, с которых смели даже вечно пылящиеся на них в советское время банки бычков в томате и кильки. Поэтому находящаяся на последнем издыхании партия и не менее престарелое правительство страны разрешили раздать почти уже положившим зубы на полку горожанам куски необрабатываемых полей во временное пользование, для самостоятельного решения обострившейся продовольственной проблемы. Так что мы три года подряд батрачили на выделенных матери через ее институт двух сотках, запасаясь картошкой. Поэтому сию агротехнику я освоил на практике и представлял себе весьма хорошо. Вследствие чего спустя всего лишь три года с момента ее появления в стране картошка уже полностью прописалась на моем царском столе. Ну и заодно вовсю пошел процесс распространения этой культуры по русским полям. Причем организовал я его по всем правилам психологии. Изначально картошка вроде как предназначалась лишь для царского стола. Потом, когда ее стало много, я ввел ее в рацион царевой школы и своего холопского полка. А затем велел не увеличивать  засеваемые площади. И про нее сразу же пошли слухи, что этот-де «царский овощ» лечит чуть ли не все болезни, что от него резко повышается мужская сила, ну и все такое прочее. Поэтому крестьяне из окрестных деревень принялись потихоньку подворовывать картошку с «царева поля» и рассаживать клубни у себя. Поскольку это самое «царево поле» обрабатывалось барщиной, агротехнику картошки большинство из них уже усвоили. А я еще подлил масла в огонь, издав грозный запрет на открытую торговлю картошкой, из-за чего ажиотаж только повысился. В уездах, где до сих пор ничего не слышали о картошке, узнали о ней из этого указа, собрали ходящие про нее слухи и тут же воспылали желанием приобщиться к чудесной силе заморского «царского овоща». Несколько лет картошкой торговали из-под полы, по бешеным ценам, а этой весной я велел Акинфею Даниловичу засадить картошкой весь «барщинный» клин и собирался по осени объявить народу свое «милостивое» разрешение торговать картошкой невозбранно и предложить на рынок продукцию «личного царева поля». Тем более что за это время неугомонный Виниус сумел провести немалую селекционную работу, безжалостно выбраковывая посадочный материал с малейшими признаками вырождения и отбирая только самые добрые, один к одному, клубни. Так что качество посадочного материала с моих полей должно было быть явно выше, чем у распространявшегося полулегально. Поэтому, похоже, доходы с моих вотчин в этом году должны еще более возрасти…
Кстати, подобный подход принес и еще один неожиданный эффект. Наслушавшись россказней о том, что картошечка повышает мужскую силу, мужики, налупившись драгоценного дефицита, запрыгивали на баб и, явственно чувствуя прилив мужской силы, начинали так наяривать, что в последние три года в стране резко поднялась рождаемость. О чем докладывали дьяки, проводившие перепись населения в связи с налоговой реформой.
Мои завтраки славились еще и тем, что на них подавали не только некие диковинные или уже и не очень продукты, но еще и по-особенному приготовленные. Так, если вся страна употребляла картошечку в основном в вареном виде, у меня на столе она появлялась и в жареном, и с грибочками, и со шкварками, и фри. Поэтому среди бояр, окольничих и стольников, подвизавшихся в Кремле, пышно цвела конкуренция за право поприсутствовать на моем завтраке. Что меня весьма радовало. Ибо сие означало, что вовсю шел процесс, так сказать, абсолютизации власти…
Когда я был по делам в Париже, то сумел выкроить денек и заказать себе индивидуальный тур в Версаль. Ну интересно же было, как там жил король-солнце, которому даже подштанники надевали два графа, а рядом стояли герцог с бароном, держа в руках по чулку. Но гид мне попался великолепный. Старичок из русских эмигрантов, он всю жизнь проработал во французском институте истории… ну или как там он у них правильно называется. Так вот, выяснилось, что я со всеми своими представлениями об изнеженных и ленивых королях — полный дебил! Оказывается, придворный этикет, который разработал Людовик XIV, вовсе не блажь ленивого, развращенного придурка, а имеет глубокий смысл. Начало царствования сего Людовика было ознаменовано приблизительно тем же, с чем сейчас столкнулся я, — всплеском бунтов и заговоров знати. В том числе и знаменитой Фрондой. Хотя, конечно, после Ришелье, показавшем французской аристократии, кто в доме хозяин, она малек попритихла. Так вот, сей незабвенный Людовик, оказывается, жизнь положил на то, чтобы его родимая французская знать, вместо того чтобы конкурировать за власть и влияние с  королем, начала бы конкурировать за место при  короле. Что ему прекрасно удалось сделать. И уже к середине его правления холеные французские герцоги и графы отчаянно интриговали не против  короля, а за право  подать королю при утреннем одевании правую подвязку или левую туфлю. А весь двор глубокомысленно обсуждал, что означает факт того, что графу N сегодня доверено подавать левый чулок, а не, как вчера и позавчера, панталоны. Ну, типа, как наши политологи и всякие там светские хроникеры обсуждают, что означает то, что президент в субботу предпочел верховую езду, а не поехал, как премьер-министр, кататься на лыжах, а генеральный прокурор при этом отправился поплавать в бассейн, который расположен на три километра ближе к ипподрому, чем к лыжному склону. И делают из этого глубокомысленный вывод, что расстановка сил во «властной элите» резко поменялась… Кстати, как нам объяснил тогда старичок, весь этот придворный этикет, разработанный королем-солнце, вещь настолько тяжкая, что в полной мере соблюдать его после смерти Людовика XIV не смог больше ни один французский король. «Ниасилили», так сказать…

Так вот, я собирался завтракать. Когда я появился в своей малой трапезной, Митрофан уже сидел там, а сразу же после моего прихода заявился и дядька Семен. Так что сначала все вроде как шло нормально. Мы неторопливо беседовали, когда служки начали вносить здоровенные подносы, уставленные блюдами с едой. Наряду с гигиеной я твердо, ну сколь возможно, внедрял в жизнь основной принцип здорового питания: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, ужин отдай врагу». Нарушал его только во время дипломатических приемов, совмещенных с пирами, ибо в этом случае приходилось есть поздно, и по моим меркам, довольно обильно. Хотя и тогда среди присутствующих на пирах бояр ходили разговоры, что царь-де ест невместно мало, ну будто птичка клюет, видать, отравы боится… Отравы я действительно опасался, куда деваться, и постарался выстроить вокруг себя достаточно эффективную систему безопасности, но мало ел не поэтому. А потому, что твердо знал: мои гастриты, колиты, язву желудка и двенадцатиперстной кишки здесь, в этом времени, лечить некому. Следовательно, если я хочу жить долго и по возможности счастливо — лучше их вообще не заводить… И вот, когда на стол водрузили большое блюдо с картофельным пюре и служка приготовился раскладывать его по тарелкам, Немой тать, примостившийся в углу, внезапно взревел и, кинувшись к столу как коршун, ухватил это блюдо и сдернул со стола. Все ошарашенно замерли. Нет, всем было известно, что Немой тать тоже пристрастился к «царскому овощу», но до сего дня он себе таких выходок не позволял.
Я отодвинул тарелку и, встав из-за стола, направился в его сторону. Потому что никто, кроме меня, утихомирить эту внезапно разбушевавшуюся смертоносную стихию был не в состоянии. Немой тать заревел и спрятал блюдо с картошкой за спину. Я непонимающе остановился. Да что с ним такое происходит-то?
— Ты хочешь картошечки? — ласково спросил я свою «тень». — Так можешь взять сколько хочешь. А остальное — отдай. Нехорошо поступаешь. Мы тоже хотим картошки. Неужели ты с нами не поделишься?
Немой тать посмотрел на меня отчаянным взглядом, потом тоскливо взвыл и… вытащив из-за спины блюдо с пюре, внезапно начал жрать его прямо так, ртом, помогая себе руками. Все ошарашенно пялились на эту картину, но только лишь до того момента, как Немой тать захрипел и свалился на пол трапезной, схватившись за живот…
— Всем стоять! — взревел первым все понявший Митрофан, взвиваясь с лавки и прыгая к одному из служек. — Кто? Ты? — зарычал он, хватая его за воротник и резким рывком притягивая к себе.
— Не-эт, — заверещал служка, — не-эт, то Семен! Он мне просто сказал, чтобы я не прикасался сегодня к «царскому овощу»!
— Семен?!
— Стоп! — рявкнул уже я. — Хрен с ним, с Семеном, потом поймаешь. Пошли за Прокопом, и всех дохтуров из царевой лечебницы сюда, быстро!
После возвращения отучившихся в европейских медицинских школах и университетах врачей я учредил десять царевых лечебниц. Три в Москве и по одной в Ярославле, Нижнем Новгороде, Великом Устюге, Казани, Вологде, Великом Новгороде и Сольвычегодске. Ближайшая находилась недалеко от Кремля, в Китай-городе.
— Да я сам… — сорвался с места Митрофан, но был тут же остановлен моим окриком:
— Нет, ты — здесь! Ты — отравлен, понял? И я тоже. Занемогли мы, понятно? При смерти мы! Пусть повылезают из своих щелей. Я им за моего Немого татя… — Я судорожно вздохнул и, взяв себя в руки, приказал: — Так, берем его на руки, быстро! Митрофан, как пошлешь за Прокопом, — галопом в мой кабинет и приволоки мне гусиное перо, несколько перьев…
Мы взвалили тяжелое и уже сотрясаемое судорогами тело и положили его на стол, с которого была скинута на пол вся посуда вместе с дорогой, шитой золотом скатертью. Я знал, что при отравлении первым делом надобно промыть желудок, но, судя по белой пене, выступившей на губах Немого татя, ему это вряд ли могло помочь. Однако так просто сдаваться я не собирался.
— Воды! — заорал я, склоняясь над ним, а затем, ухватив кувшин, принесенный из устроенной прямо перед трапезной умывальной комнаты, где все приглашенные на завтрак могли помыть руки с мылом, поднес его ко рту хрипло дышащего Немого татя. — Пей, пей, родной… ну же, надо…
И Немой тать, уже почти потерявший сознание, послушно разинул рот и позволил мне влить в него почти три литра воды. Затем было гусиное перо, рвота, затем снова вода, затем снова рвота… и так до того момента, как в трапезную ворвались доктора.
— Государь! — ошеломленно выдохнул главный врачеватель царевой лечебницы дохтур Феофан Проворный. — Но… нам сказали, что ты…
— Ему помогите, — резко прервал я его бормотание, — ну же!
Но Немому татю уже было ничем не помочь… Он умер на моих руках. Мой Немой тать… Моя тень… Мой слуга… Мой верный страж, всегда чуявший угрожающую мне опасность лучше, чем кто бы то ни было… Мой друг и соратник, прошедший со мной и Крым, и Рим — и стылые дожди первого года глада и мора, и ледяную причерноморскую степь, и многое-многое другое… И без колебания отдавший за меня свою жизнь. Я сидел на столе, держа на коленях его мертвую, измазанную в блевотине голову, и плакал, совершенно не стесняясь этого.
А потом я встал…
— Где картошка? — глухо спросил я, не понимая, отчего это все жмутся по стенам, будто стараясь влипнуть в них, забиться в мелкие щели между бревнами. — Где она?
— В-в-в-вот, г-государь! — испуганно отозвался кто-то из служек, дрожащей рукой протягивая мне блюдо с остатками отравленного пюре.
— Митрофан, — тихо позвал я и, когда он подскочил, протянул ему блюдо, — сохрани. Я собираюсь накормить ею… кое-кого.
Митрофан молча кивнул.
— Теперь слушайте все. Я, он, — я кивнул на Митрофана, — боярин Семен Годунов, то есть все мы — при смерти. Мы — отравлены. И дохтура бьются изо всех сил, чтобы спасти нам жизнь. — Я сделал паузу и обвел взглядом всех находящихся в комнате — служек моих личных покоев, лекарей, бойцов моего холопского полка, короче, всех, кому я вроде бы должен был бесконечно доверять. Но ведь и остальные, кто меня окружал, также были не раз проверены и перепроверены, а яд ведь все-таки как-то попал в блюдо, которым я сегодня должен был позавтракать? — Все понятно?
— Да! — Ответ был дан громким хором и на едином дыхании.
— А если узнаю, что кто-то и хоть где-то… — Я сделал короткую паузу и еле слышно выдохнул: — То начну я с того, что вырву ему язык.
Я знал, какая мысль пролетела у всех у них в головах: «Дедова кровь…»
А потом все завертелось. Прокоп, старый друг детства и заместитель Митрофана, с которым они зачинали службу мальчишек-наушников, сработал «на отлично». Тот самый Семен, скрывшийся с кухни сразу после того, как в мою трапезную понесли блюда, но, как выяснилось, не покинувший Кремль, ожидая результатов своего предательства, был обнаружен, однако не взят в узы немедля, а прослежен до одного трактира. Там его дожидался какой-то чернявый мужик. После разговора с ним Семен остался сидеть в трактире с ножом в печени, а мужик порскнул прямо ко двору боярина Велимы. А уж после этого с Велиминого двора разбежалось еще несколько гонцов ажно к пяти боярским подворьям и… дому Московской компании. Когда мне доложили это, я только скрипнул зубами. Ну, лаймы, и здесь без вас не обошлось… ну что ж, сами напросились.
Всех шестерых взяли тепленькими вечером в доме Велимы. Они по первости начали было хорохориться, грозить, что вот они ужо со всеми посчитаются, что все таперича у них попляшут… но, узрев меня целым и невредимым в Грановитой палате, впали в ступор, а затем начали наперебой сдавать друг друга. Пятеро писцов, приведенные Митрофаном, не успевали записывать боярские признания, так что ему также пришлось взяться за перо. К рассвету, когда писцы окончательно изнемогли, а бояр приходилось уже не раз расцеплять, поскольку они в своих взаимных обвинениях дошли уже до рукопашной, я, все это время молча и неподвижно сидевший на ступеньке возвышения, на котором стоял мой трон, наконец пошевелился. И все мгновенно замолчали, испуганно уставившись на меня.
— Кто? — тихо спросил я, хотя ответ на этот вопрос был уже неоднократно повторен.
Но я спросил, и взгляды всех мгновенно скрестились на Велиме. Того перекосило… Я зябко повел плечами, кивнул Митрофану, тотчас исчезнувшему за дверью, поправил шубу, наброшенную на плечи, а затем заговорил тихо и даже несколько печально:
— Ты убил моего друга, боярин… Сам ты мне сейчас совсем не интересен, все что мог — ты уже сделал, все что мог — рассказал, но… ты убил моего друга. — Я тяжело вздохнул. — И что же мне с тобой сделать?
Велима мелко задрожал. В этот момент дверь отворилась, и в палату быстро вошел Митрофан с подносом, на котором лежали застывшие комки вчерашнего картофельного пюре. Митрофан поставил поднос на пол у ног боярина Велимы.
— Так что же мне с тобой сделать? — тихо и задумчиво повторил я, а затем прикрыл глаза. В Грановитой палате установилась такая тишина, что, казалось, волос упадет на пол — и то будет слышно. — Впрочем, — все так же тихо продолжил я, — у тебя ведь есть сын, боярин, не так ли? И не один. А еще дочери… — Я улыбнулся, и все шестеро от этой улыбки невольно отшатнулись назад. — Это хорошо, боярин, — я удовлетворенно кивнул, — это хорошо. Я видел, как умирает у меня на руках мой друг, а ты… тебе, боярин, тоже будет на что посмотреть. Уж это я тебе обещаю…
Велима жалобно взвизгнул и, упав на колени, принялся торопливо, по-собачьи, ртом, давясь и кашляя, жрать с блюда засохшие комки картофельного пюре. Все оторопело уставились на эту картину. Кого-то из бояр разбила икота… Наконец яд, которым была щедро сдобрена картошка, подействовал, и Велима, завыв, повалился на бок, вцепившись обеими руками в живот. Я молча смотрел, как его било, как его гораздо менее крепкий, чем у Немого татя, желудок выворачивало и он блевал, извергая из себя съеденный яд, как он катался по полу, воя и дергаясь в судорогах… а когда он затих, спокойно перевел взгляд остальных бояр.
— Что же мне делать с вами, бояре? — все так же тихо начал я… и они разом повалились на пол и поползли ко мне на пузе, вопя и протягивая ко мне руки:
— Не погуби, государь! Не за себя прошу — за деток малых! Не погуби! Не виноватые они! Не…
— А о чем вы раньше думали? — чуть возвысив голос, прорычал я, поднимаясь на ноги, и бояр будто отшвырнуло от меня. — Ведь двое из вас и так под царевым указом?
Ответом мне были лишь придушенные завывания. Я несколько минут молча смотрел на них, а затем покачал головой.
— Да-а-а… и вы собирались государством рулить? Сына короля польского Владислава на царство звать? О чем вы только думали-то?.. — Я отвернулся и глухо произнес: — Вот что, бояре, видеть я вас более не могу. Так что поедете вы далеко и надолго…
Из пяти отверстых ртов шумно вырвался облегченный выдох.
— …со всеми своими чадами и домочадцами, — продолжил между тем я. — А с кем, вам решать. Вотчины ваши я у вас забираю, но могу… продать  новые. Недорого. Тысяч за триста рублев.
Ответом мне был изумленный всхлип. Озвученная мною цифра была просто непомерной.
— Государь?! — испуганно пролепетал один из бояр.
Я усмехнулся.
— А ты поторгуйся со мной, — эдак ласково посоветовал я ему, — поторгуйся…
Бояре притихли. Затем еще один робко спросил:
— А где вотчины-то?
— А по Амуру-реке, — спокойно отозвался я.
Бояре недоуменно переглянулись. Такого названия никто из них никогда не слышал. Но мне было плевать. Я знал, где это, а они… захотят жить — найдут.
— А много землицы-то? — проблеял еще один.
— А вот сколько ты земли до своей кончины распашешь, столько твоим детям в вотчину и пойдет. Ежели, конечно, до того момента со мной расплатиться успеешь, — безразлично закончил я.
Я не играл. Мне действительно было безразлично, что будет с этими людьми. Дойдут и обоснуются — хорошо, знать, русские на Амуре появятся куда раньше, чем произошло в том варианте истории, который я изучал в школе (хотя, убей бог, не помню, когда именно это произошло), нет — да и черт с ними. Мне было все равно…
— Митрофан, — подозвал я начальника моей личной секретной службы, отходя в дальний угол.
— Да, государь. — Он мгновенно возник рядом.
Я помолчал, а затем тихо произнес:
— Они  тоже должны заплатить…
Митрофан медленно кивнул. Мы оба понимали, кто такие «они». Четыре года назад я заставил гордых лаймов предоставить моим купцам в Англии такие же привилегии в торговле, коими их купцы пользовались здесь, в России. Именно заставил, пригрозив, что не только лишу их права беспошлинной торговли, но и вообще запрещу торговать с моей страной. Они и так пользовались этим правом уже много более полувека, так что пусть либо соглашаются уравнять условия , либо катятся куда подальше. Поэтому как для короля Якова I, так и для английского торгового сословия, имевшего на любого английского короля крайне сильное влияние, я оказался крайне одиозной фигурой. Мне даже пришлось выделить деньги на покупку моим представителем в Англии титула. Благо король Яков, желая поправить свои финансы, торговал ими направо и налево. Титул баронета, например, стоил тысячу восемьдесят фунтов стерлингов, но я решил не мелочиться и ассигновал сразу на барона. Покупать титул графа было бы слишком вызывающе, а барон — сойдет. Но без титула никуда — иначе это грозило просто остановить все мои операции в стране. А я уже начал массово закупать в Англии овец для развития собственного суконного производства, а также нанимать мастеров для азовских верфей и матросов и капитанов для азовской и каспийской торговых флотилий, да и еще кое-что планировалось. Лаймы все равно отыгрались, выставив меня на бабло, но, как видно, этого им показалось мало, и они решили «навести порядок на диких окраинах». Недаром полгода назад из Англии в Москву приехал старый знаток дикой Московии лорд Горсей. Он нанес мне протокольный визит, а затем засел на Варварке, в Аглицком доме, где размещалось представительство английской Московской компании, и торчал там, более не докучая мне своим присутствием. Вот, значит, чем он там занимался все это время. Работал, так сказать, с «некоммерческими общественными организациями по укреплению в стране демократии и гражданского общества»…
— На остров не лезь, — добавил я, внезапно осознав, что Митрофан мог расценить мое распоряжение как повеление организовать такую же акцию против сопоставимого английского персонажа.
Ну а сие без барона Конвэя, сиречь моего соученика Тимофея, сотворить невозможно. А его подставлять нельзя ни в коем случае. Да и отравление короля, все равно — удачное или неудачное, должно было сразу же обрушить все мои контакты с Англией. А она мне нужна и, вероятно, будет нужна еще долго. Но спускать им это с рук просто так я тоже не собирался…
— Понял, государь, — снова кивнул Митрофан и, не дождавшись от меня никакого продолжения, отошел.
И в этот момент в Грановитую палату ввалился патриарх. Игнатий уже знал, что я не умер и не отравлен, поскольку после происшествия был допущен ко мне одним из первых. Я не был совсем уж стопроцентно уверен, что он абсолютно не знал о заговоре — интриган он был прожженный и старался отслеживать малейшие изменения ситуации. Так что, может, что и знал и, как любой интриган, мог затаиться, ожидая, чем обернется ситуация и не представится ли случая половить рыбку в мутной воде. Но если и знал, то именно «что и», потому что вряд ли ему были известны подробности. Ибо в этом случае, я почти не сомневался, он тут же прибежал бы ко мне. Потому как при моем отравлении он терял много больше, чем приобретал, что бы ему там ни пообещали заговорщики… И уж тем более, как бы там оно ни было, я был абсолютно уверен, что, узнав о том, что заговор не удался, он, как прагматик до мозга костей, явно и однозначно встал на мою сторону…
— Государь, — задыхаясь, заговорил он, — там… там… там народ у Кремля стоит.
— Как стоит? — не понял я.
— Так — стеной! — Игнатий глубоко вдохнул и, выпустив воздух из груди, наконец-то смог говорить внятно: — Вчера, как слух прошел, что ты, царь-батюшка, отравлен и при смерти лежишь, людишки дюже взволновались. Чуть смута не началась. Но я приказал бить в колокола и зазывать всех на молебен во твое здравие. И они всю ночь молились. Всю ночь, государь! Священников из церквей не выпускали!! А теперь, как уже стало можно сказать, что ты жив и здоров, так все из церквей к Кремлю ломанулись. Желают тебя лицезреть. Ибо уверены, что именно такая молитва народная тебя и спасла. — Он то ли всхлипнул, то ли хмыкнул. — Ты бы видел, государь, как они молились, как  они за тебя молились…
Я молча встал, прошел к выходу, спустился по ступеням и, подозвав одного из бойцов сотни холопьего полка, которая в полном вооружении стояла у колокольни Ивана Великого, ну на всякий случай… велел ему слезть с коня, а потом вскочил в седло и галопом выехал через Фроловские ворота.
Да-а-а, такого я еще не видел. Здесь собралась не просто вся Москва, ну нету в нынешней Москве столько народу, тут собралось… не знаю, мне показалось — полстраны. Они стояли и молча ждали, и, когда я выехал из Фроловских ворот, из сотен тысяч глоток вырвался восторженный вопль, а затем люди разревелись… А я, я тоже ревел. Не знаю, может, бессонная ночь сказалась, может, нервное потрясение, может, просто всеобщая атмосфера, но я сидел на коне, вцепившись в узду, и из моих глаз в три ручья текли слезы, как будто у какой-то восторженной тинейджерки при виде своего поп-кумира. Ох, люди-люди, что же вы делаете со мной, со мной — прожженным циником, не верившим ни в Бога, ни в черта, считавшим, что все на свете можно купить, что работать надо только на себя, а на дядю горбатятся лишь идиоты… да мало ли у меня было таких циничных «жизненных истин»… А теперь, как же мне жить-то теперь с тем, что вы на меня взвалили? Это ж ни один человек не выдержит — хребет у него сломается.
Именно в этот момент я внезапно с ужасающей очевидностью осознал, что государь — это не титул, не звание и даже не должность. Государь — это тягло. Тягло перед всей своей землей. И нести мне его не перенести. А еще я понял, что государя должны любить. Нет, не так: государя должны любить!!! Иначе грош ему цена. Нет, его могут ругать, на него могут временами злиться. Ибо ему нет необходимости регулярно, раз в четыре года, наводнять страну слащавой ложью и заискивать перед людьми, нарочно приведенными в состояние толпы, то есть электората, потому что-де выборы и надо пробиться в парламент или еще на какую выборную должностишку при власти. А потом успеть за четыре-восемь лет расплатиться с кредиторами, давшими ему денег на предвыборную кампанию, и заработать себе на достойную старость… А государю ничего этого не нужно. У него вся земля во владении. Причем принадлежать ему она может только вот так, вся, а не каким-то лакомым кусочком типа «Газпрома» или «Норникеля», который можно положить в карман за несколько лет нахождения на вершине власти и спокойно пользоваться все оставшееся время после  того, как «исполнил свой демократический долг перед страной и народом». Вот так — все или ничего. Очень… бодрящая мотивация для лидера. Но она заставляет мыслить не в ритме предвыборных периодов, а минимум десятилетиями, а лучше веками. И потому людям вот сейчас конкретно, в этом году, может не понравиться то, что он делает, и они какое время будут ругаться и злиться. Но когда пройдет это время… Государя должны любить! Да, его должны любить даже тогда, когда его ругают и на него злятся! Это и есть его оценка. И она хлеще, чем любые выборы и рейтинги. Ибо тут уже не поиграешь с процентами, не установишь законодательные барьеры, не наймешь политологов и PR-менеджеров, чтобы ненадолго, на пару месяцев, поднять рейтинг, пока не пройдут очередные выборы. Его либо любят — либо нет. Но… как же страшно предать эту любовь. И дело не в том, что это плохо кончится, здесь — казнью, а там, в моем рафинированном и политкорректном будущем, просто неким конституционным переворотом. Дело не в этом… просто преданная любовь тут же обернется ненавистью. А ненависть миллионов уничтожит даже не тело. То, что произошло со мной, ясно доказывает, что тело — чушь, тело всего лишь сосуд, в который налито нечто, вполне способное существовать и в другом сосуде либо вообще без него. Нет, она уничтожит саму твою суть…
— Батюшка-государь! — вывернулся из толпы юродивый Олешка и, звеня веригами, кои он носил на себе и летом, и зимой, бросился ко мне. — Батюшка-государь, — запричитал он, падая на колени едва ли не под ноги моему коню, — пожалей ты нас, холопев твоих! Пожалей! Ведь не выдержим мы смерти твоей, помрем вместях с тобой! Пожалей ты нас!
И вся толпа заголосила в унисон.
— Дай ты нам, — продолжал между тем Олешка, — кровиночку твою! Сыночка! Дай, царь ты наш, Господом нашим, Иисусом Христом данный, благодатью Богородицы осененный!
Опа! А вот это финт. Бояре ведь тоже клялись, что решились на такое еще и из-за того, что, мол, я перед страной и народом должон. Не женюсь, мол, до сих пор наследника не имею. Оправдание, конечно, слабое, однако подобное совпадение мыслей настораживает… Я утер глаза, спрыгнул с коня, поднял юродивого и, погладив его по изъеденной струпьями голове, снова вскочил в седло и вернулся в Кремль, охваченный тяжкими мыслями. Да-а, похоже, действительно настала пора жениться. Вот ведь черт, жениться мне пока совершенно не хотелось. Я и в своем времени был не шибкий сторонник этого дела, а уж здесь… Тем более что для семейной жизни у меня просто нет времени. Я же работаю как проклятый, мотаюсь по стране, воюю, когда прижмет. Вон когда в «Укрощении строптивого» герою Адриано Челентано становилось невмоготу, он мчался колоть дрова, а у меня этих «дров» столько… А если брать чисто сексуальную сторону, то Настена меня вполне устраивала. Да и в остальных смыслах тоже. Вот на ком я вполне спокойно женился бы. Но… Я горько усмехнулся. Нет, братец, в твоем «тягле» установлено, что даже твой брак должен как-то сработать на страну. Поэтому давай поднимай своих посольских дьяков, своих агентов и пусть подыскивают тебе принцессу. А ты все это время будешь молить Бога, чтобы она оказалась не совсем уж уродиной и тебе в процессе исполнения супружеского долга и соответственно долга перед страной и народом не пришлось бы накрывать ее рожу трусами. Впрочем, трусов здесь пока еще и не придумали…
Дальнейшее расследование заговора более ничего не дало. Похоже, эти шестеро действовали полностью автономно, как видно собираясь по успеху заговора организовать эдакую новую Шестибоярщину. А возможно, это было требование Горсея. После того как напротив Аглицкого дома демонстративно появилась и встала в караул сотня моего холопского полка, принявшаяся бесцеремонно досматривать всех входящих и выходящих, а также все выезжающие со двора возы и кибитки, лорд сидел тихо, как мышка. Так что более никого причастного обнаружить не удалось… Но я воспользовался моментом, чтобы показать всем, что означает мой указ о том, что следствие будет вестись «зело пристрастно». И сразу же наложил лапу на вотчины тех почти трех десятков бояр, кои ходили под указом, направив туда своих дьяков. Целый год доходы с этих вотчин шли напрямую в мою казну. Кстати, пятеро из этих трех десятков за этот год дунули за границу, причем трое официально перешли в подданство Речи Посполитой и Швеции, после чего их вотчины я забрал себе уже окончательно, а вот двоим, которые сего не сделали, по прошествии года, когда была официально вынесена резолюция «непричастны», вотчины были возвернуты. Как и тем двум дюжинам, кои остались и год просидели дома, носа с подворий не высовывая и проедая накопленное за прошлые годы… И тем породил легенду, что царь-де крут, но справедлив. В отличие от Грозного, коему так страшно служил его дед, зря ни живота, ни вотчин не лишает. А посему появилась надежда, что теперь при первых же признаках возникновения заговора в составе потенциальных заговорщиков тут же отыщется кто-то, кто, понадеявшись на справедливость государя, моментом примчится ко мне или дядьке Семену с доносом на крамолу. Короче, если бы не гибель Немого татя, то можно было бы считать, что этот неудавшийся заговор только пошел мне на пользу, лишь укрепив мою власть…
Кстати, мои предположения о том, что боярин-князь Мстиславский был если не причастен, но отчасти в курсе планируемых событий, получили косвенное, однако вполне достоверное подтверждение. В возглавляемое им великое посольство вошло около двух тысяч человек, в том числе сотня конных стрельцов, две сотни поместной конницы из вотчинников самого Мстиславского и сотня моего холопского полка, а также почти две сотни выпускников царевой школы и столько же ремесленных людей и молодых монахов, остальные — отроки от четырнадцати до шестнадцати лет, набранные по деревням и посадам. Отправленное за полтора месяца до попытки отравить меня, посольство сумело едва доползти лишь до Казани. Где и застряло. А когда его нагнал гонец с известием о неудавшейся попытке отравить царя и начавшемся большом расследовании, мгновенно стронулось с места и очень даже быстро добежало до Тобольска. Мстиславский явно торопился оказаться вне досягаемости, а я надеялся, что его возможная причастность послужит ему лучшим стимулом в выполнении возложенной на него задачи. Как известно, победителей не судят. А значит, у него остался один выход — вернуться победителем…
Вообще для этого посольства я практически ограбил казну. Ну не столько в финансовом смысле, хотя это посольство обошлось мне в разы дороже, чем любое из предыдущих, сколько, так сказать, в художественном. Так как идти предстояло по местам, где о дорогах до сих пор никто не слышал, все посольство шло одвуконь и волокло за собой еще около двух тысяч вьючных лошадей, на которые были нагружены не только продукты и огненный припас, но и всякая драгоценная посуда и утварь, изукрашенное оружие и все такое прочее. Для подарков императору Поднебесной и взяток его должностным лицам. А в Сибири поклажа должна была еще более увеличиться в размерах, поскольку я повелел набрать в тех краях добро меховой рухляди… Если я правильно помнил (а в Китае я был раз шесть и всегда выкраивал день-другой на поездки по достопримечательностям с хорошими гидами и даже, так сказать, делал инвестиции в китайский антиквариат, в основном в фарфор династии Мин), сейчас там плавно заходила за горизонт великолепная династия Мин, после которой на Китай наложили лапу маньчжуры. Я не назвал бы точно год, но помнил, что это произошло именно в семнадцатом веке. Так что я не видел ничего страшного в том, если мы перед нашествием маньчжуров тоже слегка «пограбим» Китай, сманив оттуда сколько-нито мастеров и вообще всякого полезного люда. Возможно даже, мы кого-нибудь таким образом и спасем, в прямом смысле выдернув из-под копыт маньчжурских коней. Как я помнил из рассказов гидов, как раз перед тем, как династия окончательно ушла в прошлое, там пышным цветом расцвела коррупция. Поэтому Мстиславский, посольские дьяки и мои орлята из царевой школы получили приказ, буде это поможет исполнению возложенных на посольство задач, беззастенчиво ее множить, раздавая взятки направо и налево — и деньгами, и меховой рухлядью, и иным скарбом.
А еще я планировал, что отправленные с посольством монахи (а тако же некое количество выпускников царевой школы) смогут пройти обучение в знаменитом монастыре Шаолинь… Если, конечно, выяснится, что легенды о нем — не развесистая клюква, придуманная в насквозь коммерциализированном XX столетии, где даже из бунтаря Че сумели сделать успешно продаваемый бренд, исправно приносящий денежки в карманы как раз тех, с кем он всю свою жизнь непримиримо боролся, а имеют под собой хоть какие-то реальные основания. Ибо, во-первых, я считал полезным сделать православной церкви некий «впрыск» буддистского мышления, а уж что она из него переварит и возьмет на вооружение, а что отвергнет — ее дело, и, во-вторых, я собирался завести в ней нечто вроде иезуитов. Людей идеи и дела. Людей инициативы, способных к нестандартным ходам и решениям, коим бойцовская подготовка, всегда преобразующая не только тело, но и, я бы даже сказал, в первую очередь мозги, очень бы не помешала. Нет, никакого ордена я создавать даже и не думал. Не хрен подражать этим латинянам. Я планировал выделить под это дело пару-тройку монастырей, в коих и готовить этих, грубо говоря, православных спецназовцев…
Однажды утром в Кремле появился испуганный англичанин, как выяснилось, он был слугой одного английского купца, и сообщил, что поутру в своих комнатах обнаружены бездыханными девять английских купцов и сам лорд Горсей, кои вчера добрым ужином отмечали день рождения одного из купцов. Я прислал лекарей, констатировавших смерть от отравления, и выделил деньги на похороны, на которых стоявшая на страже вокруг Аглицкого дома сотня моего холопьего полка выступила в качестве почетного караула (а как же, такое важное лицо преставилось — целый лорд), после чего проследовала прямиком в казармы. А затем сочинил письмо королю (а если уж быть точным, то скорее его фавориту Роберту Карру, графу Сомерсету, я был более склонен обвинять его в этом предприятии) с выражениями глубокого соболезнования, ввернув туда пассаж, что-де и сам, месяца еще не прошло, как тако ж едва не отравился. Видно, грибки у нас на Москве в этом годе уродились дюже ядовитые…
Немой тать был окончательно отмщен.

3

Аким спрыгнул с коня и быстрым шагом взбежал по ступенькам царевой лечебницы, что была построена в Китай-городе, неподалеку от Проломных ворот. Зайдя внутрь, он быстрым шагом пересек большую присутственную палату, в которую с утра набивалось полно народу, а сейчас уныло сидели по лавкам человек пять, видно заранее занявшие очередь на следующий день, и, подойдя к большим двустворчатым дверям, ведущим во внутренние помещения лечебницы, несколько раз крепко стукнул в них.
— Хтой там? — отозвался хриплый голос больничного служки. — Все, нету приема, закончился.
— Открывай! — проорал только у дверей нагнавший Акима воин охраны. — Государев розмысл к старшему врачевателю!
За дверью тихо охнули, заскрипела задвижка, а затем в приоткрытую щель настороженно просунулась голова больничного служки. Узнав форменный кафтан государева холопьего полка, он облегченно выдохнул и отворил дверь. Дохтура государевых лечебниц обязаны были каждый день попеременно, один дохтур с утра и до полудня, а второй с полудня и до шести часов вечера, принимать бесплатно малоимущих москвичей и приезжих. Поскольку к каждой лечебнице было приписано по десять дохутров, а каждый из них был обязан иметь при себе для обучения по три ученика, кои помогали ему во всем, эта обязанность для них была не шибко обременительной. Тем более что взамен они пользовались возможностями лечебницы для своей частной практики. А возможности были весьма велики. В любой лечебнице имелась прекрасно обустроенная аптека с лабораторией и запасом лекарств, библиотека и личные апартаменты для каждого дохтура, состоящие из его собственной смотровой палаты, в которой он вел частный прием, и еще одной комнаты, где он жил. Кроме того, в здании лечебницы было обустроено два крыла «приимных палат», в коих каждый дохтур имел закрепленные за ним двенадцать коек — шесть в крыле для малоимущих и еще шесть в другом, для тех, кого он помещал под свое наблюдение в процессе частной практики.
Однако разница в потоке частных, оплачиваемых посетителей и неимущих была так велика, что очень многие не успевали попасть на осмотр к дохтуру до окончания приема (хотя приемные часы сплошь и рядом затягивались, ибо дохтура старались обиходить как можно больше страждущих, но есть же предел человеческим силам)… И некоторые буйные нравом, не желая ждать следующего дня, иногда начинали возмущенно колотить в дверь, требуя непременно принять их сегодня, сейчас же, грозя в противном случае разнести двери в щепы. В то же время за любым из дохтуров в любой момент мог прислать кто-то из частных клиентов. Так что служка дежурил у дверей во внутренние покои лечебницы круглосуточно.
— Чичас позову, — отозвался больничный служка, запирая дверь на задвижку.
— Не стоит, — остановил его Аким, — лучше покажи, где его палата.
— Так нетути его там, — отозвался больничный служка. — Господин главный врачеватель в приимных палатах ноне. Там, почитай, все наши дохтура собрались. Свежего болезного смотрят. Только седни в обед положили…
Аким растерянно оглянулся на воина.
— Зови! — решительно рубанул тот воздух ладонью. Он уже давно понял, что государев розмысл, конечно, голова и во многих хитрых и ученых вещах дока, но вот в делах житейских временами что малое дите.
Служка обрадованно кивнул и быстро зашаркал по коридору. А Аким присел на лавку, на которой служка как раз и нес вахту у дверей, и задумался…
В государевы розмыслы он попал совершенно неожиданно для себя. По возвращении из Англии он три года буквально разрывался, одновременно обустраивая новые большие оружейные мастерские в Туле и литейное и железноделательное дело в Твери, Кашире, Серпухове и в новой царевой вотчине на Урале. Уж больно добрые там оказались руды. Бо-огатые… По реке Турье даже обнаружились золотые россыпи, и как государь с этими землями угадал-то? Впрочем, всем же известно, что ему Богородица помогает… Так вот, три года Аким буквально жил в седле и на лодье. Так уж ему удружил его начальный человек в аглицкой земле Тимофей — так зело расхвалил его перед государем, что тот его тако ж и нагрузил… А когда дело наконец пошло на лад и можно было перевести дух, Акима внезапно вызвали к самому государю…
Робко отворив дверь в небольшую палату, в дальнем углу которой за высоким деревянным бюро, кои кузнец до сего дни видел токмо в Англии, сидел молодой, не старше его самого парень, Аким почувствовал, как его сердце отчаянно колотится. И что с того, что он видел государя вблизи, еще когда тот был сопливым мальчишкой? Вернее, нет, не так. Государь сопливым мальчишкой не был никогда. Ибо из него и тогда уже, в совсем юном возрасте, все равно перла какая-то могучая сила, явственно ощущаемая окружающими. Именно она заставляла людей много старше его почтительно склоняться перед царевичем, а вовсе не то, что он был наследником царя… И что с того, что двое его приятелей еще с детских лет теперь шибко близкие к царю люди и видят его чуть не каждый день? Он-то, Аким, прекрасно понимает, кто он, а кто государь! Один из знакомых ему по Белкинской вотчине молодых кузнецов, вельми славный мастер, коему выпало, так же как и Акиму, провести три года на чужбине, но токмо не в Англии, а в германских землях, рассказывал, как к нему подкатывали иезуиты. И уж так речами прельщали, так прельщали, уговаривая в свою веру перейти… А ему ажно смешно было. Ну что эти латиняне тут плетут-то? Это ж ведь у нас, у нас на Руси, государь-чудотворец, благодатью Пресветлой Богородицы осененный. Ну какие тут могут сомнения в том, чья вера истинная и чья земля более благословенная? Не говоря уж том, что не успел государь воцариться, как и крымскую угрозу, о спасении от которой столько годов молились, тут же под корень извели. И чего они тут бормочут, глупые?..
— Аким-кузнец? — спросил молодой государев помощник, едва Аким успел затворить дверь за своей спиной, хотя кузнец мог поклясться, что до сего момента помощник никогда его не видел.
— Д-да…
— Присядь. — Помощник указал тот на лавку. — Государь занят сейчас. А как освободится — сразу и зайдешь.
Аким слегка покраснел, хотел было сказать, что он может и дольше подождать, ежели государю некогда, но все же решил ничего не говорить. А то подумают еще, что он государю советовать вздумал. И просто присел на лавку. Напротив него в углу сидел воин в кафтане государева холопского полка, а еще двоих он миновал, когда входил в палату. Они стояли снаружи, у двери. Но глаза Акима будто магнитом притягивал не этот дюжий и явно опытный вой, а… широкая лавка, что стояла напротив бюро. Прямо в центре нее лежала алая шапка с околышем из медвежьего меха. Именно там, как Аким знал по слухам и рассказам Митрофана, ранее сиживал знаменитый Немой тать, коий уберег государя от яда, подсыпанного ему подлыми изменниками. Люди баяли, что государь изо всех сил пытался его спасти, даже сам, своими руками, еще до появления дохтуров из царевой лечебницы устраивал ему извержения из желудка, а когда тот все-таки помер — долго горевал и плакал. А затем велел эту лавку никуда из палаты не уносить и положить на нее шапку Немого татя. Ну навроде как он все одно еще здесь и по-прежнему бережет государя…
Тут дверь, противоположная той, через которую вошел Аким, отворилась, и из личной палаты государя вышел высокий светловолосый человек. Аким признал в нем славного государева воеводу боярина-князя и царева зятя Скопина-Шуйского, о коем в войсках просто легенды ходили. Он мгновенно вскочил с лавки и согнулся в низком поклоне.
— Кто таков? — удивленно произнес боярин, останавливаясь и поворачиваясь к молодому государеву помощнику.
— Кузнец и литейщик Аким, — отозвался из угла государев помощник, — по личному государя приглашению.
— Аким? — Воевода на мгновение задумался, а затем его лицо озарила добрая улыбка. — Это ты, что ли, придумал, как новую добрую сталь варить, и в Туле мастерские пистолей колесцовых наладил?
— Я, князь-воевода, — кивнул Аким, выпрямляясь.
Воевода рассмеялся и, шагнув к нему, внезапно обнял его и прижал к своей груди.
— Так то не ты мне, я а тебе кланяться должен, мастер Аким! Такое дело сотворил! От всего русского воинства тебе, мастер, земной поклон…
Поэтому в цареву палату Аким ввалился уже совершенно ошеломленным. Но то, что с ним произошло там, ввергло его в еще большее ошеломление…
— Прошу простить, что заставил ждать, — донесся до Акима голос с дальнего конца коридора.

Аким вынырнул из воспоминаний и поднялся на ноги, развернувшись к стремительно приближающемуся к нему дохтуру, одетому в утянутый множеством завязок белый балахон с длинными рукавами, уже ставший для всех дохтуров чем-то вроде форменного кафтана.
— Нам сегодня попался очень необычный болезный. Вот мы вокруг него и хлопочем… Да чего ж мы стоим, идемте же в мою смотровую палату!
Дохтур развернулся и так же стремительно понеся по коридору к своей палате, по пути велев вывернувшему откуда-то молодому парню в таком же лечебном балахоне, видно ученику, принести им некоего «доброго лечебного взвара».
— Не ожидал тебя сегодня, господин государев розмысл, а то бы уже все приготовил, — сообщил ему главный врачеватель, войдя в свою смотровую палату и сразу же бросившись к высокому деревянному шкапу.
— Так что, нешто не готово еще? — нахмурил брови Аким.
— Да готово все, готово, — придушенно отозвался главный врачеватель, роясь на полках шкапа. — И куды ж оно делось-то?.. — пробормотал он себе под нос. — А, вот! Вот тут все, что государь велел сделать. — Он выволок из шкапа большую папку и бухнул ее на стол.
Аким подошел к столу и склонился над рисунками, которые главный врачеватель принялся доставать из папки.
— Вот — ножи для рассечения плоти числом шесть штук, а тако же пилы, чтобы кость пилить, числом две, тако же ножни, зажимы упругие… — перечислял главный врачеватель, Аким же слушал, разглядывая рисунки и морща лоб. — Мы изначально думали, что нам тех ножей и иного всякого хватит, кои в Падуе вельми добро используют, но затем решено было еще вон энти…
— А размеру они какого должны быть? — прервал излияния главного врачевателя Аким.
— Размеру? — Главный врачеватель озадаченно уставился на рисунки. — А действительно… ведь вон энта пила для кости должна быть куда больше, а энти ножни… — Он замолчал.
В этот момент дверь смотровой палаты отворилась, и на пороге появился ученик с медным подносом, на котором стоял небольшой самовар-сбитенник. Сразу вкусно запахло зверобоем, мятой и липовым цветом…
— О, Никифор, а давай-ка быстренько за дохтуром Саввой, — тут же снова озадачил его главный врачеватель.
Его ученик поставил поднос на стол, аккуратно разлил взвар по глиняным кружкам и только после этого тихо выскользнул из смотровой палаты. Похоже, взрывной ндрав главного врачевателя был ему прекрасно знаком, и за время обучения он уже успел к нему приноровиться…
Дохтур Савва, оказавшийся дюжим мужиком, с длинными, едва не до колен, ручищами, более похожий не на дохтура, а на батюшкиного молотобойца Петрушу, прибыл лишь через полчаса, когда они уже успели испить по паре кружек горячего лечебного взвара.
— О-о, Савва, голубчик мой, как же это мы с вами упустили? — подскочил к нему главный врачеватель, едва только вышеупомянутый дохтур переступил порог смотровой палаты. — Насчет размеру-то ничего не указано. Вот государев розмысл сразу углядел.
— Так исправим щас, — отозвался Савва и, присев к столу, придвинул к себе листы и принялся подписывать рисунки: «1 пядь», «полвершка», «3/4 аршина»…
— Савва у нас самый опытный дохтур-хирург, — пояснил главный врачеватель. — Почитай, под себя заказ дает. Кому, как не ему, лучше всех знать, каковой струмент ему более по руке будет.
Аким усмехнулся.
— Ну, тот струмент, что дохтуру Савве по руке будет, кому другому может и не подойти.
— Ништо, — прогудел от стола Савва, — у всех хирургов руки одинакие. Токмо кажутся разными.
— Савва у нас старший воинский врачеватель, — гордо пояснил главный врачеватель, — да не только в нашей лечебнице, а совсем.
— Воинский? — не понял Аким, и главный врачеватель бросился в пояснения.
Оказывается, трое из десяти дохтуров царских лечебниц в случае войны вместе со своими учениками сразу же отправлялись в войско. Остальные же принимали на себя всех их больных и всю их долю положенной лечебницам государем тяготы. То есть не только прием малоимущих больных, но еще и сбор и заготовку лекарственных трав и кореньев, и летнюю поездку по отдаленным слободам, посадам, деревням и вотчинам для пользования болезных и обучения деревенских лекарей-знахарей и повитух. Много, конечно, таковые поездки в плане обучения дать не могли, но хоть что-то давали. К тому же во время таких поездок дохтура присматривали себе и будущих учеников. Ибо те три ученика, кои сейчас при них состояли, были приняты на шесть лет. Причем, согласно государеву указу, четыре года ученики обучались у одного дохтура, затем переходили на год к другому, затем еще на год к третьему. А потом возвращались к своему первому, главному дохтуру-обучителю, и тот должен был в течение месяца-двух определиться, какой из учеников достоин обучения на дохтура. После чего избранный должен был отправиться на обучение в университет либо еще какую медицинскую школу, а двое остальных получали звание лекаря и могли начинать лечить людей самостоятельно. Так, во всяком случае, выходило из царева указа, а как оно будет на самом деле — пока никто знать не мог. Ну не было пока такого на Руси…

Когда Аким выбрался из лечебницы, уже совсем стемнело. Он глубоко вдохнул морозный воздух и, взобравшись на коня, шагом двинулся вверх по улице, к кремлевскому холму. Там, в Кремле, у него были свои палаты, состоящие ажно (страшно подумать!) из цельных трех горниц. В одной стояла его холостяцкая кровать, другая была вся завалена чертежами и рисунками, а в третьей стоял большой стол и вкруг него кресла. Там государев розмысл совещался со своими помощниками, кои, правда, в Кремле появлялись нечасто. В основном они постоянно пребывали в Туле, где полным ходом шло строительство больших оружейных мастерских, частью которых был и новый, куда более обширный пушечный двор, коий было окончательно решено перенести из Москвы. В столице оставались лишь мастерские по литью колоколов и малая толика мастеров, остальные же — Первой Кузьмин, Семенка Дубинин, Логин Жихарев, Микита Провоторхов во главе с самим великим мастером Андреем Чоховым, за свою жизнь отлившим и немало колоколов, и великие пушки, — отправлялись на поселение в Тулу. Там всем добрым мастерам уже были поставлены добрые казенные избы, выделены земли под сады и огороды и вообще все устроено так, чтобы мастера ни в чем особой нужды не знали. И не только мастера-литейщики, но и иные, кто пищали либо броню добрую ковал, — Давыдов Никита, Вяткины, Харитоновы и другие… Впрочем, большинство ехали не столько в большие мастерские, сколько в малую, к Акиму.
Малая мастерская государева розмысла лишь называлась таковой, а на самом деле включала в себя пять розмысловых изб — пороховую, пушкарскую, пищальную, бронную и белую, коя занималась саблями, пиками, кинжалами и всяким иным белым оружием. Чем занимались остальные, также было ясно из их названий. И по каждой государь поставил Акиму и тому розмыслу, что назначен был во главе каждой из этих изб, вполне конкретную задачу. Например, ученику самого Чохова, Дружине Романову, возглавившему пушкарскую розмысловую избу, было велено думать над тем, чтобы, во-первых, пушки стали бы вельми легки, но от сего ничуть не хрупки, для чего литье пушечное разное спытать и над тем, чтобы его крепче сделать, крепко думать. А тако же и над самой пушкой, дабы в каждом месте ствола пушечного столько бы металлу было, сколько в том месте и потребно, а не более надобного. Во-вторых, такие станки колесные придумать, чтобы пушки прямо на них возились, а не отдельно, как сие ноне принято. И чтоб были те станки дюже прочные, чтобы лошади их рысью по плохой дороге везти могли, и удобные, чтобы пушкари вельми быстро пушки в цель наводили и к стрельбе изготавливали. В-третьих, чтобы лить те новые пушки было бы дюже быстро, удобно и недорого. Пусть даже они и не будут так вельми изукрашены, как до сего принято было. И, в-четвертых, чтобы всего в войске и крепостях было бы не больше шести пушек разного виду. Дабы пушкари, на одном виде пушек добро обученные, приехав куда в другую крепость или к какому другому войску, будучи приставленными к пушке того же виду, сразу же знали, что и как с ими делать, скольки пороху отвешивать и как из них добро стрелять, а не наново к новым пушками привыкали бы…
Очень тогда Дружина задумчивым из государевой палаты выходил. Да и сам Аким над сим крепко задумался. А ведь ему помимо того, что каждой розмысловой избе отдельно поручено было, надо всем им порученным думать велено было. А тако же еще и над многим другим. Как, например, сделать так, чтобы во всех пушечных дворах одинакие пушки делать можно было и ядра, что для всех пушек лили бы, добро, без болтанки в ствол входили бы, но в нем не застревали. Ну и многое другое всякое, не токмо оружия касаемое. Вот, например, ноне он затем в государеву лечебницу ездил, что государь повелел всех своих дохтуров и лекарей доброй принадлежностью оснастить. Лекари должны были промеж собой обсудить, что им надобно, и выдать Акиму заказ в рисунках дюже подробных, а уж он должон был все это в металле воплотить, а потом в государевы лечебницы доставить…
Едва Аким въехал в кремлевские ворота, как его тут же окликнул десятский холопьего полка, чей десяток нес тут караул:
— Господин государев розмысл, тута прибегали сказывать, что тебя царь вельми ждет.
— Давно?
— Да засветло еще…
Аким дал коню шенкеля. Вот ведь незадача, его государь ждет, а он в лечебнице так подзадержался…
Царев помощник Аникей, завидев Акима, буквально вбегающего в двери, успокаивающе взмахнул рукой:
— Ничего, вовремя еще… — и, выскочив из-за своего бюро, распахнул двери царевой личной горницы: — Государь, Аким прибыл!
— Пусть заходит, он-то мне и нужен…
Государь был не один. За большим столом, кроме государя, сидели еще пять человек, в одном из которых Аким узнал самого Хлопка Косолапа, сотского государевой личной сотни, остальные четверо были ему незнакомы, но в троих из них можно было легко угадать иноземцев. Причем, судя по смуглой коже, из южных краев — гишпанцев или венецианцев. Как выяснилось, с последним он угадал…
— Садись, Аким, — пригласил его государь. — Вот познакомься, сие есть великие венецианские стекольных дел мастера с острова Мурано. Это мастер Диколли, это мастер Лоренцо, а это мастер Филоретто… А это, гости мои дорогие , — тут государь слегка поддал в голос насмешку, видно, мастера ему действительно в копеечку обошлись, — сам государев розмысл, что над всякими мастерскими делами первый человек.
Последний присутствующий за столом, очевидно, был толмачом, поскольку вполголоса повторил гостям все, что говорил государь.
— Так вот, Аким, — продолжил между тем царь, — они согласились переехать к нам и открыть у нас свои знатные стекольные мастерские. А тебе надлежит, сдвинув все свои дела, коими ты немедля заняться думал, вельми возможно скоро обеспечить их нужным для сего дела струментом. Ибо двое мастеров решили неподалеку обосноваться, в Гусской волости, а мастеру Филоретто долгий путь предстоит. На Урал-камень.
Венецианец, которого государь упомянул по имени, все это время сидевший за столом с крайне мрачным видом, при этих словах приподнял голову и бросил на государя крайне злобный взгляд. Да и остальные мастера стекольных дел также не выглядели особо радостными. Но государь не обратил на это никакого внимания, спокойно продолжив:
— Посему назначь, когда им завтрева к тебе подойти, и с сим наших гостей отпустим. А то они с дороги, устамшие…
— Так с самого утра пусть и приходят. Аккурат после заутрени, — тут же отозвался Аким.
Гости довольно быстро откланялись. Акиму же государь велел чутка задержаться.
— Ох, намучался я с ними, — выдохнул государь, когда за гостями закрылась дверь. — Вот ведь спеси-то, куды там ляхам…
— Что-то они недовольные, — осторожно заметил Аким.
Государь хмыкнул.
— Еще бы. Они мне заявили, что никаких учеников брать не хотят, потому как их секреты — дело родовое и никому постороннему передаваться не может.
Аким удивленно покачал головой. Эвон оно ка-ак… Нет, у его батюшки также есть секреты, которые он Акиму передавал и учил, но самому Акиму никогда в голову не приходило, что сии секреты никому более знать нельзя. Это ж если так делать, так вообще каждый на своем секрете сидеть будет и совсем в своем мастерстве застынет! К тому же, когда два секрета соединяются, иногда такое великое дело делается… Вот Аким, например, привез из аглицкой земли секрет той печи, что добрую сталь варит, а все ж та сталь не во всем и добра. Зерниста. А другой мастер, Павел из Ряжска, что в Испогань персиянску отправлен был, вызнал там, как еще в старые времена в землях хиндусских получали добрый металл булат, еще раз переплавляя мягкое железо в чашках, в особых горнах, в кои надували воздух мехами, приводящимися в действие водой или волами, гоняемыми по кругу. Отчего в тех горнах ну дюже большой жар образовывался. Тут-то Акима и осенило. А ну как эту зернистую сталь еще раз в таком горне переплавить… Что из этого получится, он пока не знал, поскольку с мастером из Ряжска переговорил только полгода назад и тот пока еще такой горн строил, но очень добрая сталь обещала получиться. А ведь не сведи они эти два секрета вместе — и что бы было? Да ничего…
— И что, так и не возьмут учеников, государь? — спросил Аким.
— Да куда они денутся, — рассмеялся тот. — Двое, что в Гусской волости поселяются, уже согласились. А третий пока кобенится. Ну да я его на Урал-камень загнал и повелел все, что ему для мастерской нужно — лес, камень, кирпич, а также хлебный припас и иное всякое — задорого продавать, а за товар его, наоборот, малую цену давать. Годик помучается и обломается.
Аким понимающе кивнул, а потом осторожно заметил:
— А не сбегут?
— А я никого не держу, — усмехнулся государь. — Они мне каждый в сто тысяч рублей обошлись. Раз в двадцать дороже, чем самый дорогой из иных иноземных мастеров… Так что, коль не хотят в моем государстве жить, пущай сие возвернут, а также все те деньги, что я потратил на то, чтобы их со всеми чадами и домочадцами сюда доставить. Да малую толику штрафа, ну всего-то десятую часть от того, что я им положил, заплатят — и скатертью дорога! Потому как я и людишки мои именно на них и время, и деньги тратили, а не на каких других мастеров, что, может, более покладистыми оказались бы. А так оне люди вольные, я их держать не могу.
Аким округлил рот, невольно восхитившись иезуитской хитрости государя. Эвон как мастеров деньгами окрутил, и не вывернешься. Ох зря оне на царевы сто тыщ позарились, ох зря… А с другой стороны — почему зря? Коль все сделают, как государь велит, так и с деньгами будут, и в почете, и в уважении. И чего кочевряжиться-то?
— Ну ладно, Аким, бог с ними. Я к ним Нефеда приставил, окольничего и бывого школьного отрока. Он итальянскому зело обучен и сам парень не промах. Присмотрит, чтобы все как должно делалось и чтобы эти венецианцы не юлили, а свой договор добро исполняли. Ты мне лучше скажи, как там у нас дела с пушечной розмысловой избой. Уже надумал что Дружина?
— Надумал, государь, и зело много. И литье уже разное пробовал, и с самими стволами разными возится, и станки орудийные спытывает. Токмо пока еще до конца далеко. А вот в пищальной избе по образу той османской дюже изукрашенной пищали, что ты из своей оружейной палаты передал, свою пищаль смастерили. У той замок кремневый не дюже надежный был. На седьмом, а когда и на пятом выстреле начинал осечки давать. Наша же — осьмнадцать без всяких осечек делает и только потом грязнится.
Государь довольно кивнул:
— Что ж добро, добро… Токмо осьмадцать мало. И вообще мало, и еще потому, что как такие пищали из твоей розмысловой избы перейдут в большие мастерские, в коих их не столь умелые мастера собирать будут, так у них оне опять на пятом-седьмом выстреле осечки давать зачнут. Так что пусть далее думают. Но главное, ты Дружину поторопи. И помоги ему чем можешь. Стрельцы покамест и из старых фитильных пищалей постреляют. А вот те пушки, о коих я ему рассказывал, нам поскорее надобны. А как там в бронной избе дела?..
Короче, в свои покои Аким отправился уже после того, как вечерня закончилась. Он шел через Соборную площадь, задумавшись и не глядя по сторонам, как вдруг услышал тихий девичий вскрик.
Аким вздрогнул и остановился. Вот те на, едва не наткнулся на двух девушек, что возвращались из собора после вечерни…
— Что ж ты, боярин, идешь и под ноги не смотришь, — укорила его одна из них, что была побойчее.
Аким густо покраснел.
— Прощения просим… задумался. И не боярин я… — промямлил он.
— Не боярин? А кто ж? — тихо спросила другая.
И Аким внезапно почувствовал, как от ее голоса у него мгновенно пересохло в горле. Господи, да что ж с ним творится-то?
— Государев розмысл, — прошептал он. — От государя иду… вот и задумался…
Девушки переглянулись и прыснули. Но одна громко, а другая тихо эдак, в кулачок. И от этого тихого смешка у Акима вдруг сердце забилось так бешено, что ему показалось, еще чутка — и оно вообще выскочит из груди. А девушки, все так же смеясь, обошли его и стали неторопливо удаляться в сторону Боровицких ворот. Аким проводил их растерянным взглядом, а когда они уже скрылись из виду, зло скрипнул зубами. Вот ведь рохля — даже не спросил, кто они и откуда… И как теперь их сыскать? В том, что их непременно надобно сыскать, у него не было ни малейших сомнений.
Следующие несколько дней он мучился. Все валилось из рук. Ранее, в те редкие моменты, когда он появлялся дома, маменька исподволь начинала с ним разговоры о том, что, мол, он нонича человек солидный, с положением, не абы кто, а сам государев розмысл, и потому ему, как человеку солидному и степенному, надобно ужо… Аким сбегал, так и не дослушав. А когда матушка зажимала его в угол, отнекивался тем, что он, мол, человек государев, а эвон и сам государь тоже покамест не женился. Хотя в последние полгода эта отмазка уже не работала, поскольку пошел слух, что государь это проблемой озадачился и сейчас подыскивает себе невесту. Но Аким в последнее время так замотался, что, появляясь в Москве, домой забегал токмо повидаться и тут же мчался далее. Но вот сейчас он и без всяких маменькиных уговоров чувствовал, что готов изменить свой холостяцкий статус… Вот только с кем? Кто она? Откуда? Он и лица-то ее в темноте не разглядел толком. Лишь голос слышал. Голос…
Даже поездка в Тулу вместе с венецианскими стекольных дел мастерами и та не помогла. Он и там был как вареный. Слава богу, в Туле у него уже было добро помощников, а то бы, вот ведь позор, завалил бы царево поручение напрочь. Потому что почти и не слышал, что ему там венецианские мастера баяли…
А по возвращении из Тулы к нему заявился Митрофан. Аким как раз валялся на кровати, закинув руки за голову, и глядел в потолок. Его переполняло отчаяние. Он никак не мог придумать, как отыскать таинственную незнакомку. Несколько вечеров подряд Аким ходил на Соборную площадь и подглядывал из-за угла, не появится ли она снова. Впрочем, что делать, ежели она появилась бы, он, хоть убей, не мог придумать. Ибо подойти к ней и спросить, кто она, откуда, да просто хоть что-нибудь — он бы ни в жизнь не осмелился…
Митрофан вошел, поздоровался и тихо так присел в уголочке. И сидел молча, на Акима поглядывая. А потом вдруг распахнул полушубок и выудил оттуда «царев штоф», глиняную бутыль с царским орлом на боку, в кои в Белкино для царева двора особливые настойки разливали.
— А ну-тко, садись, друг милый, да сказывай, чего это тебя так тревожит…
И спустя час и половину штофа Аким уже жалился другу на свою горемычную жизнь. А тот сочувственно кивал да хмыкал себе под нос.
Утром Аким встал, мучимый легкой головной болью, коей раньше не знал, поелику никогда ранее крепкого зелья не употреблял, и большой стыдобой, так как свои душевные дела и страдания на чужую голову вывалил. А посему он твердо решил выкинуть все эти постыдные мысли из головы и заняться наконец делом. Эвон у него сколько чертежей не разобрано. И упорно пытался на сем сосредоточиться целый день… А вечером отыскал недопитый штоф и, нацедив оттуда остатки в дареную царем серебряную чарку, залпом опрокинул в горло. Но это не помогло…
На следующий день, когда Аким стиснув зубы сидел над чертежами, обхватив руками свою вышедшую из повиновения голову, к нему прибежал гонец от государя и велел через час одеться знатно и быть у ступеней государевых палат. Государь-де куда-то отъехать собирается и велит ему, Акиму, его сопровождать.
Аким мрачно отодвинул чертежи, бросил взгляд в бронзовое зерцало, достал ножни, уныло подправил свою небольшую аккуратную бородку и облачился в нарядный, с шитьем зеленый кафтан и сафьяновые зеленые же сапоги, также даренные государем.
Ехать оказалось недалеко, к Рождественскому монастырю. Их кавалькада, рысью проскочившая через весь Китай- и Белый город, остановилась у добротного тына, окружавшего высокие каменные палаты. Царь повернулся к Акиму и, подмигнув ему, спросил:
— Знаешь, кто здесь живет?
— Нет, государь, — безразлично отозвался Аким.
— Мой гость государев, Никодим Аниканов. Знатный купец. С Англией и Голландией напрямую торгует. В Лондоне и Антверпене свои склады имеет. Двенадцать кораблей его товар из Архангельска в иные края возят. Соображаешь?
Аким кивнул. Он не понимал, при чем тут этот гость государев и вообще зачем его государь с собой позвал. Но ему было все равно.
— А еще знаешь, чего он, на иноземные порядки насмотревшись, удумал? — продолжал между тем государь. — Девок, дочек своих, письму и цифири обучать. Да не только им, а еще языкам разным — аглицкому, голландскому и латинскому с греческим. — Государь хохотнул. Типа, ну взбредет же людям в голову эдакая блажь — баб учить.
Аким слабо улыбнулся в ответ. Его-то какое дело?

— Государь! — Сказать, что Никодим Аниканов был поражен, увидев царя у своих ворот, это значит не сказать ничего.
Он было впал в прострацию, но затем его деятельная купеческая натура взяла вверх, и в доме все завертелось. Мгновенно была нарядно убрана парадная горница, накрыт стол, воям холопского полка, что столпились во дворе и на улице, перекрыв подходы к тыну, также было послано угощение. Тут же были принесены кувшины с водой, тазы и мыло государевой мыльной мануфактуры, поскольку всем уже было известно, что и государь, и все его ближние без мытья рук за стол не садятся, после чего хозяин вместе с именитыми гостями уселся трапезничать…
Стол у купца был богатый, но государь, как, впрочем, и сам Аким, ели мало. Государь по своему обычаю, а Аким тоже… ну и потому, что ему уже давно кусок в горло не лез. Однако угощением хозяйским не побрезговали. От каждого блюда отщипнули по малой толике. А затем государь отодвинул от себя тарелку и, развернувшись к хозяину, подмигнул ему. Он вообще нынче был какой-то шибко веселый.
— Небось, Никодим Трофимыч, все гадаешь, чего это я к тебе нагрянул, а?
Купец слегка побледнел и подобрался.
— Так ведь, государь, чего тут гадать-то… и гадать тут нечего. Токмо ведь корабли-то с товаром лишь по весне из Антверпена возвернутся. Тогда я все недоимки по своему товариству в казну и погашу. Как Бог свят погашу. Ты же меня знаешь!
— Это хорошо, — одобрительно кивнул государь, — да только как же это так получилось, что у тебя эти недоимки образовались-то, а?
Купец побледнел еще более. Глаза его забегали, и Аким ему невольно посочувствовал. Уж он-то хорошо знал, как государь может человека до немочи сердечной довести. И хотя на себе он сего еще ни разу не спытал, но на других людях видел.
— Ладно, Никодим, о сем позже, — сменил государь гнев на милость. — Ты вот мне лучше скажи, правда ли, что ты своих дочерей наукам и языкам всяким учишь?
Купец окончательно переменился в лице.
— Государь! — возопил он. — То бес попутал! На иноземцев клятых насмотрелся и…
— Да не винись ты, — добродушно прервал его государь. — Я тебе то не в вину, а в заслугу ставлю. А знаешь, от умной и ученой бабы и детки дюже умные рождаются?.. Ну ежели, конечно, с мужиком какой промашки не вышло, — добавил он, бросая на Акима загадочный взгляд. — А ты вот что, Никодим Трофимыч, а позови-ка сюда ту из твоих дочерей, коя шибче других в науках сведуща.
Аким удивленно воззрился на государя. По всем меркам, его предложение было почти непотребным. Как это так — незамужнюю девицу да чужим людям на глаза выставлять! Он, конечно, царь, но… Однако купец, вместо того чтобы открыто возмутиться либо иначе выразить свое неудовольствие, сорвался с места и исчез за дверью.
А потом в горницу вошла… она . Аким понял это еще до того, как девушка произнесла первое слово. А уж когда она его произнесла…
Он сидел ни жив ни мертв, не вникая в то, что и на каком языке спрашивал у нее  государь. И только любовался нежным овалом ее лица и наслаждался тихим, но мелодичным, богатым грудным голосом. Государь вдруг встал и кивнул купцу:
— Что ж, добро, славно девку выучил. Пусть теперь ее самый главный во всей стране умница — мой государев розмысл поспрошает. А мы с тобой еще чуток о наших делах потолкуем на воздухе. А то я что-то сомлел у тебя в горнице. Жарко топишь…
И Аким остался с ней наедине…
Аким сидел, не зная куда деваться. В голову не лез ни один толковый вопрос. Он вообще не осмеливался поднять на нее глаза. Наконец купеческая дочь, похоже поняв, что, если не взять дело в свои руки, они с господином государевым розмыслом так и просидят все это время, не обменявшись ни словом, тихо спросила:
— И о чем, господин мой государев розмысл, вы меня желали бы спросить?
При звуках ее волшебного голоса Аким вздрогнул, поперхнулся, а затем с натугой выдавил из себя:
— Кха… а… а зачем вы в Кремль приходили, сударыня?
— А я к иноку Чудова монастыря отцу Евлампию хожу греческим языком заниматься, — ничуть не удивившись вопросу, отозвалась она. — Каждую среду и субботу.
Аким едва не подпрыгнул на лавке. Так вот почему его засады не принесли никакого успеха! Он караулил всего-то три дня, а потом уехал в Тулу заниматься венецианцами. Но затем его сердце внезапно сжалось. Она возвращается поздно, а ночью на Москве…
— Одна ходите? — с ужасом выпалил он, наконец-то решаясь посмотреть на нее.
Девушка улыбнулась.
— С подружкой. И с охраной, батюшка четверых своих торговых стражников с нами посылает. Токмо охрана у кремлевских ворот ждет. Их внутрь не пускают.
Аким облегченно выдохнул. Ну это ладно… И вздрогнул. Сегодня ж среда!
— А… нонича опять пойдете? — с замирающим сердцем спросил он.
Девушка вздохнула.
— Ежели батюшка отпустит. Подружка прихворнула. А одну он меня боится отпускать… — Она бросила на Акима лукавый взгляд. — Разве что меня кто от кремлевских ворот до самого Чудова монастыря охранить сможет…
Когда они уже ехали обратно, на повороте к кремлевским воротам царь придержал коня и, дождавшись, пока Аким поравняется с ним, наклонился к молодому кузнецу и тихо спросил:
— О встрече-то хоть уговорился?
Аким, пребывающий в розовых мечтаниях, вздрогнул и, внезапно осознав, зачем на самом деле  государь ездил к своему гостю Никодиму Аниканову, густо покраснел и еле слышно выдавил:
— Да…
— Вот и ладно, — добродушно усмехнулся государь и закончил: — А на свадьбу — позовешь!

4

«Высокоблагородным воеводам, каштелянам, старостам, державцам, властям земским и городским, а также бурмистрам, советникам, лавникам наших королевских городов и иным всем чинам в. к. Литовского объявляем, что некто Смотрицкий и Борецкий, как они сами себя называют, и некоторые другие из подданных нашего государства сговорившись с подданным турецкого государя, врага христианской веры и нашего, который, нарушив свою присягу, вновь идет на наше государство войной, и у этого же его подданного самозванца, якобы Константинопольского патриарха, который прислал от себя и своего турецкого государя в наши государства шпиона, именуемого митрополитом Киевским, прозываемым Гермоген, в помощь сказанному неприятелю, на гибель нашего государства, уничтожение и пренебрежение власти нашего королевского величества, дерзнули без воли, ведома, одобрения и позволения нашего принять от сего шпиона, поставленного на митрополичью кафедру, свое постановление на другие духовные должности русского вероисповедания. А это все сделано внушениями, советами, помощию, средствами, убеждениями и частными-тайными совещаниями некоторых из среды магистрата и некоторых виленских мещан, а также других наших подданных русской религии, которые часто посылали свои послания к этому обманщику. При большом стечении народа и попов виленских выправляли сказанного Смотрицкого на этот злой умысел, а потом рукоположенного псевдовладыкой, как бы данного от нашего имени и законно утвержденного владыку, ввели в г. Вильну, приняли его, частными складками доставили ему содержание, помогали ему пользоваться принадлежностями присвоенного им титула в церкви и др. местах, с великолепными церемониями и одеждами, ему не свойственными, подчинялись его правлению, приказаниям и теперь его содержат, помогают ему и во всем подражают.
Затем, взбунтовав некоторых других из наших подданных, между казаками и другими людьми разных сословий, в разных местах отклоняют от должного повиновения, склоняют к таким же дурным намерениям и делам с тем, чтобы в случае объявления нашим врагам войны произвести бунт и тревогу и затем, чего Боже упаси, привлекши к себе других (врагов), Речь Посполитую подвергнуть величайшей опасности. Поэтому, заботясь о поддержании нашей королевской власти, хотим и приказываем, чтобы вы, любезно нам верные, разведали, где эти подозрительные люди находятся, и чтоб и они, и названный выше якобы митрополит Киевский, именуемый Гермоген, как шпионы и возмутители республики, не только не были вписываемы в города и местечки, вместе с их сотоварищами, но и чтобы были пойманы, посажены в темницы и по мере своей вины были наказаны, дабы этим загородить дорогу всем шпионам и изменникам Речи Посполитой и предупредить все их враждебные замыслы и уловки.
А чтобы этот наш универсал знали все, повелеваем городским чинам внести оный в свои акты и оповестить в известных местах, исполняя это по своей обязанности и ради нашей милости.
Писан в Варшаве дня 22 марта месяца, лета Господня 1620, царствования нашего польского 32 года.
Сигизмунд король.
Александр Гонсевский, референдарий и писарь».

Я отложил прочитанный документ и задумался. Неужто будет война с Речью Посполитой? Если честно, я не совсем точно угадал реакцию Сигизмунда III на интронизацию Гермогена в Киевские митрополиты. Сказать, что он пришел в бешенство, — ничего не сказать.
Будь он на моем месте, поляки давно бы перешли границу и сейчас были бы уже как минимум под Смоленском. А то и подходили бы к Москве. На мое счастье у них там полная и абсолютная демократия. Ну как у нас в славные девяностые при Борьке Алкоголике. И потому все попытки их весьма неглупого короля остановить распад государства этого гордого, сильного, честного и явно скрывающего в себе немалый потенциал народа наталкиваются на знаменитое шляхетское «veto». А кварцяное войско у короля слишком мало, чтобы даже думать о войне со мной. К тому же Польша только-только выкарабкалась из крайне неудачной для себя войны со Швецией, за время которой потеряла всю Лифляндию и Ригу, и ввязываться в новую войну польская шляхта не шибко хотела. Так что, даже если он заручится поддержкой кого из магнатов, вряд ли собранные против меня силы превысят цифру в десять тысяч солдат. Конечно, Ходкевич громил шведов и куда меньшим числом, но затевать с такими силами наступательную войну… Ну не идиот же он? Или все-таки как раз таки идиот? Тем более что отношения с Польшей сейчас весьма натянутые…
В принципе, к войне я был более-менее готов. Сразу после Южной войны, опустошившей казну, я перестал так же часто, как и в период подготовки к ней, устраивать военные смотры и учения, снизив их периодичность до одного раза в два года. Но два года назад, когда наша «зарубежная церковная стажировка» развернулась вовсю и начала постепенно двигаться в сторону как раз разразившегося нынче скандала, снова перешел на ежегодные смотры. А этой зимой устроил аж два таковых. В начале и в конце зимы.
Это не прошло незамеченным. По стране снова поползли слухи, что царь-де воевать задумал. Народ гадал только — с кем. Шведы пока сидели тихо, поляки вроде как тоже. Отношения с османами также наладились. После смерти Ахмеда I и отстранения от власти его полоумного братца Мустафы новый султан Осман II подтвердил все ранее достигнутые договоренности. Впрочем, это было объяснимо. Идти воевать Русь ему было совершенно не с руки. Османы ведь не крымчаки. У них куда более устроенная армия — с пехотой, с артиллерией, с обозами, так что переться через причерноморские и приазовские степи они будут долго. И если даже выступят в поход весной, то с учетом времени на перевозку войск, на устроение передовых войсковых магазинов, на марш и так далее до первых русских крепостей основной части страны доберутся дай бог к концу лета, а то и к осени. А зимовать в чужой, враждебной стране с крайне недружелюбным населением и с чудовищно растянутыми собственными коммуникациями, да на которых еще будут резвиться казаки и подвластные мне кочевники… Что-то подобное попытался провернуть Наполеон. Его результат можно вывести как стандартный для таких условий. Да и османы уже пытались сунуться в Россию. Еще при Грозном царе. Из почти стотысячного войска едва несколько тысяч назад вернулось. А ведь тогда у них еще были крымчаки, да и казанские и астраханские татары тогда тоже вроде как были еще не прочь перекинуться на сторону османов…
А сейчас? Максимум, на что он мог рассчитывать, это выкинуть меня с побережья Черного моря. Но, как теперь уже стало ясно, мое присутствие там оказалось для него довольно выгодным.
Во-первых, сразу после заключения мира я, пользуясь тем, что у меня в Азове и Перекопе сидели крупные гарнизоны, взял донских казачков на короткий поводок, категорически запретив им всякие походы «за зипунами». В то время как запорожцы развернулись вовсю. Зализав раны, сечевое войско под руководством Петра Сагайдачного принялось за старое, взяв сначала Синоп, а затем и Бургас. А города поменьше подвергались набегам и разгромам практически ежегодно. Это вызывало заметный рост напряженности между Высоким диваном и королем Сигизмундом, которая вскоре непременно должна была разразиться крутой разборкой. Вернее, уже не раз разражалась, гетман Станислав Жолкевский вовсю с едисанско-буджакско-турецкими отрядами на границе бодался, но сам султан с основной армией пока еще в дело не вступил. Может, отсутствие войска уничтоженных крымчаков сказывалось, может, какие внутренние дела не пускали, но теперь все шло к тому, что Осман II все-таки ввяжется… Впрочем, если быть до конца откровенным, у моих донцов также рыльце было в пушку. С Дону-то они «за зипунами» действительно более не ходили, но те, у кого так уж чесались на это дело руки, по весне отправлялись в Край и, дождавшись там запорожских стругов, присоединялись к запорожцам. Но официально ни я, ни мои воеводы этого как бы не знали. Так что с меня все взятки гладки. И когда турки, коим про это дело настучали поляки, изо всех сил пытавшиеся отвертеться от войны, выкатили мне претензию, я картинно возмутился, заявив, что все ложь, а если и не ложь, то из дончаков там кто если и был, то — единицы, эвон им как далеко с Дону идти-то, а там у меня все жестко.
Затем пообещал, что даже с этими единицами разберусь конкретно и немедленно накажу кого попало, а потом эдак по-иезуитски посетовал, что здесь-де на Днепре у меня крепостенка маленькая, людишек мало, за всем уследить невозможно, а вот был бы в моих руках Озю-Кале… После чего казачкам было грозно, громко (ну так, чтобы в Истамбуле слышно было) и строго-настрого велено более с запорожцами не ходить, и они послушно… перестали приставать к ним в самой крепости, а стали присоединяться к запорожским стругам верстах в трех ниже по течению. Чем все и закончилось… Во-вторых, заметно оживившаяся взаимная торговля начала приносить в вечно пустую казну османского султана кое-какие дивиденды. А торговля в черноморском регионе оживилась весьма шибко, поскольку заметно увеличились товаропотоки, берущие начало аж в Индии и Китае, ранее во многом перекрытые вследствие непрекращающихся войн с Персией. Не говоря уж о караванных путях, проходивших по территории самой Персии, — персы практически напрочь перекрыли турецким купцам Персидский залив, перерезав важнейший торговый путь, известный уже тысячелетия. А после того как Аббас I взял Басру и Багдад, туркам остался только маршрут по Красному морю. Но и там были свои косяки. Во-первых — не до конца замиренный Аден и пираты Сомалийского рога. Как выяснилось, они и в эти времена вовсю резвились в Аденском заливе. И, во-вторых, — португальцы, коим папа Александр VI еще в тысяча четыреста девяносто третьем году даровал все земли восточнее меридиана, проходящего поблизости от Канарских островов. Вот ведь озорник, взял и своей властью разделил весь земной шар между Испанией и Португалией, а остальные, мол, перебьются. Нет, в покинутые мною времена тоже случаются подобные забавы, например, в Штатах есть фирмочки, которые участками на Луне торгуют. Но те хоть знают, что просто лохов разводят. А ведь папа Александр VI был уверен, что это вполне в его воле… Так вот, эти португальцы сейчас обосновались в Индии, по большей части на Гоа (недаром европейцы любят кататься на отдых именно туда — почитай с шестнадцатого века инфраструктура под них затачивалась), еще не ставшей жемчужиной английской короны, и активно подгребали под себя всю торговлю с ней. Оченно напрягая турок с помощью своего довольно мощного флота.
А сейчас мне удалось обойти все эти препятствия с помощью специально организованного под это дело «Персидского торгового товариства», получившего монопольное право на торговлю с Персией с благословения Аббаса I, коему обещано было поставлять в необходимом ему количестве пушки и ружья для войны с турками и узбеками. И первым действием этого товариства было построение торгового тракта, соединившего Волгу и Дон в районе Царицына-городка. В будущем как раз там был построен знаменитый Волго-Донской канал, но при современном уровне развития техники и строительных технологиях этот проект оказался невозможным. Слишком велик перепад высот. Слишком большие объемы воды необходимо перебрасывать опять же на слишком большие расстояния для обеспечения бесперебойного функционирования системы шлюзов. А жаль, жаль…
Но и без того дорога, выстроенная за три года посошной ратью под руководством Антонио Калдиери и еще двух инженеров-ломбардцев, сманенных моими агентами, которые вынуждены были убраться из Венеции в Ломбардию сразу после того, как раскрылась их роль в организации побега с Мурано мастеров-стеклодувов, способствовала увеличению товаропотока. Корабли загружались в торговых факториях, устроенных «Персидским торговым товариством» в Реште и Астрабаде, потом шли через Каспий до Астрахани, затем поднимались по Волге до Царицына-городка, где вследствие этого образовался довольно большой торг, вызвавший бурный рост города. А там те товары, что предназначались для поставки в Англию, Голландию, Францию, Швецию, Польшу и города Ганзы, короче, на север Европы, следовали далее по Волге на Нижний Новгород и Ярославль. Ну а та часть товаров, что предназначалась для экспорта в Турцию и южные страны, перегружалась на возы и по отличной дороге, на насыпи, с мостами, двигалась к Дону, до хутора Избяного, коий ныне разросся до села Избянского. Там товары вновь перегружались на корабли и по Черному морю доставлялись в Истамбул, Трапезунд, Варну, Бургас, а также по Днепру, Южному Бугу, Днестру и Дунаю в Речь Посполитую и на юг Священной Римской империи.
Впрочем, для торговли с последними двумя государствами мои «гости государевы» образовали торговые товариства с крымскими греками и евреями, числящимися подданными османов, поскольку на сквозную торговлю иноземными купцами Высокий диван смотрел косо. Но это было мне только на руку, так как привязывало Крым к России лучше любого завоевания. Уже сейчас почти четверть уменьшившегося во времена Южной войны и до сих пор пока не восстановившегося населения крымских городов так или иначе кормилась с русских торговых маршрутов, и, судя по росту оборота, число таковых должно было увеличиться. Да что там греки и евреи, бей и начальник гарнизона самой сильной турецкой крепости Крыма — Керчи кормился с того, что обеспечивал беспрепятственный проход и даже конвоирование подчиненными ему военными кораблями караванов русских купеческих судов, которые бесперебойно поставляла азовская верфь. Кстати, вследствие того что на корабли под русским флагом не нападали запорожцы, существенная часть турецких купцов также перешла на доставку товаров по внутренним черноморским каботажным маршрутам на русских судах. Любое изменение статус-кво вызвало бы не только существенное падение доходов султанской казны, но и могучий всплеск недовольства подданных султана, проживающих по берегам Черного моря. Тем более что никаких формальных оснований для этого не было, поскольку все пункты договора соблюдались мною неукоснительно и постоянно пасущиеся в Азове турецкие купцы, а также керченский бей исправно докладывали султану, что никаких военных кораблей русский царь на азовских верфях не строит. А вот торговые суда азовские верфи строили со скоростью четыре штуки в год. На них работало почти сорок в основном голландских корабельных инженеров и мастеров и уже почти тысяча русских мастеров и рабочих. В полтора раза больше, чем на астраханских верфях, и в два с лишним раза чем на архангельских. Кстати, могли бы строить и больше, но темпы строительства кораблей сдерживал небольшой пока объем подготовленной древесины, а также производственные мощности еще весьма слабых канатных и парусиновых мануфактур. Так что мною, как соседом, турки могли быть удовлетворены куда больше, чем кем бы то ни было еще — от персов до австрияков. Все остальные были куда как беспокойнее… Случись королю Сигизмунду как-нибудь извернуться и убедить сейм выделить деньги на войну со мной, мне было чем и как его встретить. Но воевать не хотелось. Ну совершенно ни к селу ни к городу была эта война…
Так, например, я наконец-то всерьез озаботился программой заселения Сибири. Вот уже третий год с каждой сотни дворов черносошного населения избирался один крестьянский двор, который переселялся на год на мой полный кошт в Белкинскую вотчину. После того как сразу по окончании голода вотчинники во главе с Шуйским вывезли из моей вотчины десять тысяч душ крестьян из числа тех, кого они назвали беглыми и за кого смогли заплатить, у меня в Белкино осталась почти тысяча пустых крестьянских дворов. Они содержались старостами в полном порядке, их регулярно выметали, меняли на крышах солому, а зимой раз в три дня протапливали избы. А после того как я озаботился программой заселения Сибири, старостам было велено построить в деревнях и селах еще по два крестьянских двора к каждому имеющемуся пустому. Так что для моих целей пустых изб пока было вполне достаточно. Так вот, эти самые будущие переселенцы по осени, после окончания уборки урожая, объявлялись в Белкинской вотчине, где и жили целый год, осваивая самую передовую на тот момент агротехнику и простейшие приемы селекции, которые мои вотчинные крестьяне под руководством уже заматеревшего и совершенно обрусевшего, но все такого же неугомонного Виниуса уже освоили.
Данный подготовительный период был необходим, и вы бы со мной немедленно согласились, если бы видели, кого мне выделяли общины. Как правило, это были либо совсем юные, только-только ожененные парочки, либо такая нищета, которой на прежнем месте ничего путного все равно не светило. А тут они отъедались, осваивались, а на следующий год, посеяв озимые для нового набора переселенцев, отправлялись по первопутку — с хлебом, семенами и твердой уверенностью, что на месте они получат от государя коней (из того табуна, что перегнали башкиры после Южной войны) и кое-какой струмент для обустройства, ну там топор, плуг, пилу, лопаты и так далее, а также все шансы на новую и успешную (по крестьянским меркам, конечно) жизнь. Причем уже первый год такой относительно сытой жизни сразу же начал приносить свои плоды, так как в путь многие бабы отправлялись уже на сносях. Общее число ежегодных переселенцев составляло всего-то около восьми-десяти тысяч человек, десятая часть которых, в основном дети, к тому же гибла за время пути, но, учитывая, что большинство добравшихся находилось в самом начале детородного периода, можно было ожидать, что заселение Сибири пойдет куда более энергично, чем в моем старом варианте истории. Ведь кроме таких организованных переселенцев были еще и неорганизованные… Кроме того, я запустил программу военной реформы. Собрав максимальное количество сведений о том, какие войска нынче считаются самыми-самыми, я решил перестраивать пехоту по голландскому образцу, а конницу по польскому, но с примесью немецкого. Во-первых, следовало создать в русской армии тяжелую кавалерию, которой у нее давненько не было. Почитай, со времен едва ли не Дмитрия Донского. Да и то, что тогда считалось тяжелой кавалерией, ныне, во времена цельнокованых лат и огнестрельного оружия, таковой уже считаться не могло… Основным образцом для ее создания я решил избрать польских гусар. А создавать своих собственных гусар, коих решено было назвать по европейскому образцу кирасирами (ну так мне было привычнее, тем более, насколько я помнил, кирасирские полки в большинстве армий существовали аж до Крымской войны), я решил из своего холопского полка. Полк был поделен на четыре части, по три сотни в каждой, которые должны были составить основу четырех новых кирасирских полков. И сейчас тульские бронные мастерские были загружены заказом на изготовление кирасирских доспехов, представлявших собой просто изрядно облегченный вариант обычных рыцарских лат, без стальных башмаков, поножей, перчаток и с облегченной каской вместо шлема с забралом. Этот доспех, кроме каски, полностью повторял защитное снаряжение польских гусар, правда заметно усовершенствованное в бронной розмысловой избе как с защитной, так и с функциональной и с технологической точки зрения.
Дело в том, что в это время не существовало такого понятия, как номенклатура материалов. Любой предмет — от доспеха до телеги, — как правило, изготавливался из материала одного и того же сортамента, чохом. Другой материал или сорт металла допускался только в качестве отделки. Розмыслы же бронной избы (ну с моей подачи, естественно, впрочем, лишь в виде общей идеи, ибо конкретики я не знал абсолютно) дотумкали до изготовления доспехов из набора разного по качеству металла. Скажем, кираса, наплечники и элементы усиления каски изготавливались из дорогой и качественной стали, полученной путем повторной переплавки в печах с воздуходувными механизмами с водяным приводом металла, полученного в свою очередь в печах, устроенных по типу тех, что Аким подсмотрел в Шеффилде, а остальные элементы — из более дешевого металла. Кроме того, для изготовления наборных элементов доспеха начал применяться метод горячей штамповки с последующей холодной проковкой. Но все равно доспех выходил в копеечку. Даже при массовом производстве с учетом широкого использования вальцов и молотов на водяном приводе себестоимость одного кирасирского доспеха доходила до пятнадцати рублей. Зато эта кираса с десяти шагов держала мушкетную пулю в двух случаях из трех… Каска же была разработана в бронной розмысловой избе полностью заново и представляла собой эдакий модифицированный вариант римского шлема (Третий Рим как-никак), изготовленный в основном из кожи, с высоким гребнем, выполняющим как декоративную, так и защитную роль. Принятый на вооружение вариант был третьим. Первые два я забраковал, поскольку получившиеся варианты, хоть и были чрезвычайно технологичными и функциональными, но выглядели уж больно непотребно. Для защиты же ног сапожники изготовили нечто весьма напоминающее еще пока неизвестные в этом мире ботфорты. Причем они получились, вероятно, лучше тех, что были придуманы французами. Как выяснилось, русские считались весьма искусными в обработке и выделке кожи и изделий из нее, и на всяких там французов, немцев и итальянцев с испанцами местные кожемяки смотрели с бо-ольшим пренебрежением. Сказать бы это кому в мое время, когда вся наша национальная обувная промышленность накрылась медным тазом…
В качестве оружия кирасиру полагалась длинная, тяжелая пика, рейтарский reitschwert , способная и рубить, и колоть, а в качестве вспомогательного, еще и пара колесцовых пистолетов, производство которых успешно наладил в Туле Аким.
И вообще тульские заводы сейчас переживали бурный рост, до недавнего времени во многом сдерживавшийся опасностью регулярных набегов крымчаков. А с момента устранения этой опасности Тула начала резко расти и строиться. Как, впрочем, и большинство городков южной засечной черты, в первую очередь Орел, Курск, Белгород, Воронеж, Тамбов и, конечно, Царев-Борисов…
Еще в каждом кирасирском полку, кроме трех сотен тяжеловооруженных кирасир, опять же по образцу польских гусарских хоругвей должно было быть еще шесть легких сотен, также оснащенных защитным вооружением уже по облегченному, русскому образцу — кольчуги, байданы и так далее, и теми же самыми касками, которые я решил сделать стандартными для всего русского войска. Из наступательного у них имелись сабли, пара пистолетов и завесная пищаль. И, в отличие от трех сотен тяжеловооруженных всадников, эти шесть сотен кирасирского полка должны были не только поддерживать и развивать прямой удар всадников, вооруженных пиками, но еще и быть подготовлены для ведения боя в стиле немецких «черных всадников» — рейтар. Конников в эти легкие сотни решено было набирать из поместных дворян и иных охочих людей, положив каждому из них оклад в рубль с полтиной ежемесячно и еще два рубля в год на коня. При том что конем, оружием, снаряжением, доспехом, седлом и овсом на прокорм коня кавалеристы этих четырех полков снабжались за счет казны. Что было небывало щедрой платой, поскольку, скажем, изба в Москве на Лубяном торге стоила менее трех рублей.
Так что отбоя от желающих записаться в новые регулярные полки не было, что позволяло подходить к отбору чрезвычайно придирчиво.
Кроме того, я ввел новый (ну а вернее, привычный для меня) принцип расквартирования частей не по городским посадам, а в специально обустроенных военных городках. Поэтому сейчас под Москвой, в Больших Вяземах, строились обширные казармы с конюшнями и большим полем ипподрома, на котором под руководством почти пяти десятков нанятых поляков, бывших офицеров и товарищей гусарских хоругвей, вовсю шла подготовка тяжеловооруженных сотен. О том, что эти сотни готовились еще и против Польши, в эти времена думать вообще было не принято. Здесь вообще к этому отношение было куда как проще. Кто платит — тому и служим. Если заплатит другой — так и запросто развернем мечи против той стороны, которую еще вчера защищали… Легкие сотни формировались, к тому же с их инструкторами был определенный напряг. В Германии сейчас вовсю разворачивалась кровавая свара между католиками и протестантами, и солдаты там были весьма востребованы. Так что инструкторов из числа рейтар удалось набрать всего два десятка человек, да и то потому, что большая часть их была увечной — кто без руки, кто без ноги, кто без глаза… С пехотой же было решено поступить следующим образом. За последние пять лет мне удалось выстроить очень неплохие отношения с одним из самых знаменитых европейских полководцев и военных реформаторов — штатгальтером Соединенных провинций Морицем Оранским. Началось все сразу после Южной войны. Поскольку из всех иностранцев, приезжающих в Россию на заработки, едва ли не половина были именно подданными Соединенных провинций, сбор информации о происходящем здесь у правителя Голландии оказался на высоте. И он был первым из немногих европейских государей, которые соизволили поздравить меня с успешным окончанием Южной войны. Я отреагировал на это очень живо, тут же отправив ему посольство с богатыми подарками. Одной меховой рухляди отослал три воза. Штатгальтер это оценил. И лично откомандировал мне в помощь шесть опытных военных инженеров, что позволило мне организовать военно-инженерную школу с числом учеников в три с лишним десятка человек (я сразу же ввел строгий отбор, потому и учеников оказалось так мало).
Я снова отблагодарил доброго человека изрядными подарками и вступил с ним в активную переписку, результатом которой стали пять сотен дворянских и боярских новиков, уже третий год проходящих службу в голландском военно-морском флоте. Я рассчитывал, что через пару-тройку лет к трем-четырем тысячам матросов, кои у меня образовались из крестьян, «запроданных» иноземным капитанам торговых судов, у меня появится и кое-какой офицерский состав, так как штатгальтер милостиво согласился обучить наиболее толковых из числа этих пяти сотен еще и навигации и штурманскому делу.
Как докладывал мой агент в Соединенных провинциях, к настоящему моменту больше половины уже успели и до голландских заморских колоний смотаться. Так что и океанских плаваний ребята попробуют… Ну и изрядное число корабельных мастеров, трудящихся на трех моих морских верфях. Последней же по сроку договоренностью были полторы тысячи таких же дворянских и боярских новиков, сейчас плывущих в Амстердам, дабы поступить на службу в самую на данный момент эффективную в Европе голландскую регулярную армию.
И моряки, и будущие солдаты были набраны из новиков, которым, согласно утвержденному мною «Уложению о дворянской и боярской службе», поместья пока не светили. Ибо в соответствии с этим уложением на поместный оклад могли претендовать лишь те дворяне и дети боярские, кои уже успели поучаствовать в каких-нибудь реальных боях и сражениях. То есть показать себя. Что было, как это ни странно, вполне в духе традиций… А последнее крупное испомещение состоялось как раз по итогам Южной войны, когда почти семь тысяч молодых дворян и детей боярских получили новые земли вокруг городов-крепостей бывших засечных черт — Орла, Курска, Белгорода, Воронежа, Тамбова и Царева-Борисова. Во многом потому, что это был лучший способ заселения этих плодородных земель, вследствие постоянной угрозы крымских набегов пока лежащих «впусте». Нет, неиспомещенные земли, считающиеся черносошными, я также потихоньку собирался заселять, но пока идефиксом у меня была Сибирь.
Кстати, тут я провернул и одну авантюру, мобилизовав на помощь как купцов, так и заметную часть изрядно разросшейся и охватившей уже почти три десятка городов Митрофановой секретной службы. Короче, буквально на следующий год после окончания Южной войны в Полесье, на Волыни и на Подолье, изрядно разоренных во время подавления рокоша Забжидовского и сильно нагнутых униатским священством, спешившим выслужиться перед своими католическими хозяевами, начали усиленно циркулировать слухи о том, что-де под русским царем крестьянству живется не в пример лучше и сытнее. Вернее, такие слухи зародились гораздо раньше, сразу после закончившегося пшиком похода Самозванца, во время которого польская шляхта была посрамлена не столько даже на военном поприще, сколько на поприще религиозном. Тогда обо мне впервые пошло множество слухов, естественно, немалую их долю составляли те, что ходили по Руси о моей Белкинской вотчине. Но они — то циркулировали, то затихали, вновь возрождаясь во время новых громких побед царя — избранника Богоматери, каковым русского государя теперь стали считать буквально все православные, а потом снова затихая. Но в этот раз эти слухи возникли вроде как безотносительно какой-либо причины.
Да и не только эти. Так, в очередной раз посмаковав мечты о том, как славно живут православные под рукой такого православного царя, крестьяне из уст в уста передавали весть о том, что есть вот тут, у них, прямо на Подолье или в Полесье, ловкие люди, которые могут за не шибко большую деньгу тайно переправить народ под благословенную руку богоизбранного государя. И… таковые действительно имелись. Причем это были отнюдь не мои агенты, они были «повинны» только в запуске слухов… ну и в паре-тройке самых первых операций, после которых в Полесье и на Подолье с Волынью пришли прямо-таки восторженные вести от бежавших (а еще бы им не быть такими, если первую партию в несколько десятков семей я специально разместил в своих уже обустроенных вотчинах), а… местная нищая, мелкопоместная польская и литовская шляхта. Потому что мои новоиспеченные помещики, у которых в поместьях пока еще не было ничего, кроме земли, зато в карманах звенело полученное за Южную войну серебро, платили таким «переправщикам» за крестьянскую семью от двух до пяти рублей. Что с учетом средней численности каравана беженцев в семь-восемь семей позволяло сим предприимчивым людям зарабатывать за одну ходку сумму, равную годовому доходу с небольшого, но крепкого поместья. А если учесть, что у очень многих шляхтичей, кроме сабли и шляхетского гонора, за душой ничего не было, на подобный доходный промысел кинулось довольно много народу. И большинство были готовы за свой счет вести крестьян на стихийные порядные рынки, образовавшиеся в черниговских, новгород-северских и стародубских землях.
Магнаты и богатая шляхта, с земель которых начали бежать крестьяне, спохватились только через полгода и сначала попытались остановить бегство привычным способом — ловя, поря и вешая. Но это вызвало лишь увеличение потока беглецов. К тому же шляхтичи, сделавшие поставку крестьян в мои пределы своим бизнесом, отчаянно защищали свой «живой товар», сбиваясь в ватаги и вступая в схватку даже с довольно крупными отрядами переимщиков.
Сигизмунд написал мне гневное письмо, требуя немедленно выдать всех беглецов. Но я скромно ответил, что мои дворяне и дети боярские «заключают порядье» с крестьянами лишь на своей, русской земле. А уж из каких мест крестьяне к ним для сего пришли — то мне неведомо. Впрочем, я готов немедленно возвернуть тех беглецов, чье описание будет передано моим приставам, буде они обнаружатся в моих пределах. И даже прислал в Литву десяток таковых для получения сих описаний… Но, как и следовало ожидать, никого из беглецов по описаниям обнаружить не удалось, уж больно они были скудными и неточными. Однако Сигизмунд поднял кварцяное войско и передислоцировал его на границу, что вкупе с усилиями отрядов магнатов этот бизнес в стиле Томаса Гаррета мало-помалу убило. Наиболее удобные пути следования беженцев были переняты, наиболее лихие и настырные вожаки-проводники пойманы и повешены, а крестьяне запуганы жестокими казнями. Но градус недовольства православных подданных Речи Посполитой своим королем-католиком резко повысился. А мечты оказаться под рукой православного государя, подкрепленные завистью к тем односельчанам, кто рискнул-таки удариться в бега и теперь жил, как представлялось, почти в раю, наоборот, усилились. Ведь новые переселенцы, посаженные на необжитые земли, никаких вестей не присылали. По умолчанию считалось, что так здорово, как обустроились первые несколько десятков семей, от которых пришли-таки вести, устроились все  беглецы…
Впрочем, на самом деле беглецы все равно обустроились на новых местах куда лучше, чем на прежних. Такого закрепощения крестьянства, как в Речи Посполитой, на Руси еще не было. Более того, я всемерно способствовал сохранению практики заключения порядья между крестьянином и владельцем земли и даровал мелкопоместному дворянству и детям боярским право вывоза крестьян из крупных вотчин, а также черносотенных и монастырских земель. Так что призрак крепостного права на Руси изрядно поблек и истончился. Чего я и добивался. Мне нужно было экономически активное и мобильное население. Иначе всем моим планам по развитию моего бизнеса под названием Русь наступит некрупный северный пушной зверек… К тому же новые земли были куда как плодороднее, а поднакопившие жирок за время весьма обогатившей их Южной войны новоиспеченные помещики щедро предоставляли своим крестьянам ссуды на обзаведение да отсрочки по оброку и барщине. Ну и плюс отсутствие религиозного давления…
В результате всей этой операции, осуществленной при активной и совершенно небескорыстной (я вообще никогда не рассчитываю на бескорыстие, хочешь, чтобы какой-нибудь процесс пошел, — дай возможность другим людям зарабатывать на этом деньги, в конце концов тебе же дешевле обойдется) помощи самой шляхты, новоиспеченные помещики посадили на землях своих новых поместий почти десять тысяч крестьянских семей, то есть около семидесяти тысяч человек. А на тех землях Речи Посполитой, которые были населены по большей части православными, усилилось брожение…
Еще одна волна испомещения, хотя и более скудная, прошла после замирения казанских татар и ногайцев, но не прикавказских, кои уже практически отсутствовали как факт (о чем я, впрочем, весьма сожалел), а из Большой ногайской орды. Нет, супротив царя они ничего не имели. Просто башкиры, пройдя их землями сначала к Азову и Крыму, а потом в обратную сторону, слегка пощипали их кочевья. К тому же они вернулись к своим кочевьям, отягощенные богатой добычей. Что казанцам и ногайцам, обойденным такой добычей, показалось обидным. Ну и закрутилось дело… да так, что пришлось исполчать вятскую и рязанскую земли и идти разнимать отчаянно режущих друг друга степняков… Замирение продолжалось почти три года, за которые число моих подданных упомянутых национальностей уменьшилось аж на сорок тысяч человек. Ох и свирепо воюют кочевнички, мать их за ногу… им что баранов резать, что людей, независимо от пола и национальности. Черт, а ведь людишек-то у меня в государстве и так негусто. А тут еще такие непредвиденные потери…
После окончательного замирения сей свары я повелел собрать по изрядно обезлюдевшим кочевьям сироток (поскольку кочевники, памятуя старый, еще дочингисхановский кочевой закон, не резали мальчиков, не достигших ростом тележного колеса) и отдать их в монастыри. Из милосердия, иначе бы все равно с голоду перемерли, ну и еще с прицелом на то, чтобы, когда они подрастут, из них воспитали бы проповедников для последующего распространения среди подвластных мне народов христианских традиций мира и человеколюбия (и не хрен ржать, лучше Библию почитайте). Да и вообще, здесь люди долго еще будут самоидентифицироваться в первую очередь по религиозному признаку, поэтому я решил предпринять усилия для того, чтобы в России как можно более умножилось число православных. В чем меня горячо поддержал и патриарх…
Ну и на сем испомещение было закончено. Тем же, кто вошел в разряд новиков после этого, пока светило лишь денежное и хлебное довольствие, кое для поместного войска, по большей части кормящегося с земли, в мирное время было весьма скудным… Если, конечно, они не являлись наследниками отцова поместья, сохранявшегося за ними после гибели отца и по малолетству. Но таковых за последнее время было мало. Поместное войско не понесло шибко больших потерь в Южной войне, да и с нее прошло уже почитай десять лет. Так что беспоместных дворянских недорослей, принужденных вследствие этого сидеть на отцовой шее, вошло в возраст довольно много. Ведь семьи здесь куда как многочисленные… А согласившимся отправиться поучиться морскому и военному делу в Соединенные провинции сразу же был положен твердый оклад в те же полтора рубля в месяц, помимо того жалованья, что им выплачивалось в армии и на флоте Соединенных провинций, а также заявлено, что при новом испомещении они будут испомещены в первую голову…
Наиболее же продвинулась реформа артиллерии, в особенности полевой. Артиллерия перешла на постоянные штаты. Без всяких там «по одному пушкарю на пяток пушек и сорок мужиков из посошной рати, приданных ему в помощь на время стрельбы». На каждое орудие были сформированы полноценные расчеты, коим положено денежное, вещевое и хлебное довольствие. К настоящему моменту было сформировано четыре артиллерийских полка полевой артиллерии, в которых по окончании реформы должно было быть по тридцать два шестифунтовых орудия полевой артиллерии, шестнадцать двенадцатифутовых «длинных» орудий и шестнадцать гаубиц четвертьпудового и полупудового калибра. И один осадный полк с восемнадцатью шестидесятифунтовыми дальнобойными пушками и восемнадцатью двух- и трехпудовыми мортирами. С учетом того что в каждом пехотном полку планировалось иметь еще батарею легких трехфунтовых полевых пушек, стреляющих лишь бомбами и картечью, благодаря чему их стенки можно было бы сделать более тонкими, вследствие чего они могли перемещаться по полю боя силами расчетов, даже без конной тяги, а на конной тяге и галопом, общее количество (без осадных и крепостных орудий) полевой артиллерии в русской армии по окончании военной реформы должно было составить более трехсот стволов. Каковое число я считал вполне достаточным на данный момент, ибо большего числа стволов полевой артиллерии не имела ни одна современная армия мира. Не говоря уж об уровне подготовки расчетов. Впрочем, с артиллерийскими командирами пока были проблемы. Проблему офицеров я кое-как закрыл, набрав выучеников царевой школы, которые имели вполне серьезную математическую подготовку, но вот с командирами орудий и артиллерийскими сержантами дело пока обстояло намного хуже. Однако со временем проблема обещала разрешиться, так как при каждом полку были открыты полковые школы…
Но на данный момент в полках имелось всего лишь по десятку новых пушек, используемых пока только для тренировки расчетов, каковые, однако, велись довольно интенсивно. Так что на данный момент я реально располагал только той артиллерией, какая досталась мне в наследство от отца. А каждая новая пушка на новом, усиленном и улучшенном лафете, по виду довольно сильно напоминавшая мне пушки наполеоновских войн (ну точно — напоминавшая, поскольку я, будучи дилетантом, мог опираться лишь на свои детские воспоминания времен посещения Бородинской панорамы… ну и всякие там фильмы), обходилась казне в сумму от ста до аж пятисот пятидесяти рублей. И вообще, судя по подсчетам, на создание новой армии я должен был потратить в ближайшие пять лет где-то миллионов семь. Бешеные деньги, блин! И это при том, что пятнадцать лет назад, в момент моего вступления на престол, весь  годовой бюджет страны составлял чуть более миллиона рублей. Ну куда тут еще воевать-то?!
А кроме того, была еще одна причина, вследствие которой мне очень не хотелось ввязываться в войну. Дело в том, что в ближайшие год-другой я собрался жениться…

5

Добротная, но не слишком богато украшенная карета притормозила у крыльца богатого особняка, расположенного на самой окраине лондонского предместья Челси. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем дверца кареты распахнулась, и из нее ловко выскочил еще довольно молодой мужчина, одетый в добротный, но неброский костюм, единственным украшением которого было кипенно-белое жабо из брабантских кружев. Это явно был дворянин, на что указывало оружие, висевшее у него на боку. Вот только это оружие не было привычной всем и общепринятой в Лондоне шпагой. Оно явно было массивнее, имело крестовину, а не развитую гарду и изогнутый клинок. Короче, любой знаток сразу узнал бы в нем восточную, как здесь часто ее именовали, «турецкую» саблю. Но никаких знатоков поблизости не оказалось. Поблизости вообще никого не было. Ну откуда в этом захолустье в такое позднее время могут взяться люди? Мужчина огляделся, а затем скосил глаза, расправил скорее мнимую, чем реально наличествующую складку своего кружевного жабо и, положив руку на рукоять сабли, неспешным шагом двинулся вверх по ступеням крыльца.
— Как прикажете доложить? — чопорно осведомился дворецкий, принимая у гостя шляпу.
— Доложите — барон Конвэй, — отозвался посетитель, окидывая небрежным и чуть ироничным взглядом несколько затрапезную обстановку небольшого холла, скорее подходящую дому бережливого купца, чем особняку лорда, да еще такого — бывшего лорда-канцлера и хранителя королевской печати.
— Лорд ждет вас в кабинете, сэр, — сообщил вновь появившийся в холле дворецкий. — Я провожу…
Хозяин дома сидел в кресле у камина, закутавшись в плед. Он был уже в возрасте, но еще крепок.
— Барон… — произнес он, когда посетитель вошел в кабинет, — надеюсь, вы извините меня за то, что я не встаю. Подагра, будь она неладна… Присаживайтесь вот сюда, в это кресло.
— Не стоит извинений, — отозвался гость, устраиваясь в предложенном хозяином кресле и снимая перевязь с саблей. — Рад, что вы нашли для меня время.
— Время-время… — пробурчал хозяин, — его-то как раз у меня теперь много. Вот друзей и знакомых изрядно поубавилось. Не рискнете предположить почему?
Ответом на этот вопрос стал негромкий добродушный смех, к которому присоединился и хозяин дома… Отсмеявшись, хозяин спросил:
— Плед? Сегодня довольно зябко… Впрочем, о чем это я? Уж вам-то, верно, наша промозглая лондонская погода кажется жаркой Италией.
Гость усмехнулся и отрицательно качнул головой.
— Ну я не знаю человека, который был бы равнодушен к лондонской сырости, но от пледа откажусь. В отличие от, скажем, чего-нибудь согревающего внутрь.
— Внутрь… — Хозяин откинулся в кресле и, протянув руку, взял со столика, стоящего рядом с креслом, колокольчик, тряхнул его, отчего по кабинету, да и по всему дому разнесся мелодичный звон. — Что бы я делал без этой штуки, — пробурчал он. — Уильям шляется непонятно где, когда он нужен. А ваш господин также пользуется колокольчиком, чтобы подзывать слуг? — внезапно спросил он.
Гость снова отрицательно качнул головой.
— Нет, у него для этого есть свисток. Но чаще всего и он ему не особенно нужен, потому что поблизости всегда есть человек, готовый ринуться исполнять его повеление.
— Вы тоже? — несколько сварливо спросил хозяин дома.
Но гость не успел ответить, поскольку на пороге наконец появился дворецкий.
— Уильям, сделай нам… о, ты уже приготовил? Ну ставь это горячее вино с пряностями сюда, на столик. И ступай. Мы сами за собой поухаживаем. Да… принеси еще кувшин с водой и это… русское мыло. — Он повернулся к гостю и осведомился: — Я правильно помню ваши привычки?
Гость с улыбкой кивнул.
Когда с гигиеническими процедурами было покончено и дворецкий удалился, хозяин разлил грог по стаканам, ухватил свой, сделал добрый глоток и откинулся в кресле, слегка распахнув плед.
— Скажите, барон, а что вы пьете у себя в Тартарии, когда вам холодно?
— Сбитень, — отозвался гость. — И мы предпочитаем называть свою страну Россией.
Хозяин расхохотался.
— Да знаю, знаю… можете мне поверить, я давно слежу за вашей страной и вашим царем. Чрезвычайно способный молодой человек. Да что тут говорить, достаточно посмотреть на его преданных слуг. Вот вы уже небось половину мастеров Бристоля и Ливерпуля отправили в эту вашу Московию, вкупе с двумя третями Манчестера и всеми глостерскими овцами. Подумать только! Ваше сукно начинает конкурировать с голландским… Остается возблагодарить Бога, что у вас имеется лишь один порт, через который вы можете торговать с Европой, да и у того навигация очень ограничена по времени. А то бы вы завалили своей дешевой шерстью всю Европу. И нашему лорду-председателю палаты общин стало бы не на чем сидеть.
Гость усмехнулся.
— Боюсь, вы сильно преувеличиваете возможности моей страны, как и мои собственные… Мы еще в самом начале того пути, по которому Англия движется уже десятилетия.
— Да бросьте, — хозяин дома махнул рукой, — тем более что я на вас не в обиде. Из-за этого затянувшегося глупого противостояния короля и парламента Англия теряет прекрасную возможность утвердиться в лидерах мировой торговли. В то время как ваш монарх использует для развития своей державы любые подвернувшиеся возможности. Странно, что Вильерс этого не видит… — Хозяин дома замолчал и уставился на огонь.
Гость тихо сидел рядом со стаканом горячего вина в руке. В кабинете повисла не слишком веселая тишина.
Наконец хозяин дома пошевелился и, бросив рассеянный взгляд в сторону гостя, задержал его на ножнах с саблей, прислоненных к креслу гостя. Его лицо прорезала хитрая усмешка.
— Как, кстати, ваша слава бретера и дуэлянта? Сумели за время моей отставки прибавить в свою копилку еще парочку голов?
Гость улыбнулся и качнул головой.
— Нет, с возрастом я стал более мирным… Да и как-то в последнее время никто не цепляется.
— Ну еще бы… — хохотнул хозяин. — После всех-то ваших побед… Кстати, всегда хотел спросить, где вы научились так хорошо фехтовать? У нас всегда считалось, что в поединке один на один шпага предпочтительней сабли. Но вам удалось заметно поколебать это мнение. Однако я никогда не слышал, чтобы русские считались знатными фехтовальщиками.
— Возможно потому, что они больше заняты более подобающим для дворянина делом, чем дуэли? — делано равнодушно предположил гость.
— И каким же? — хитро прищурился хозяин дома.
— Ну, например, войной. За свою страну.
Хозяин дома рассмеялся.
— Почему-то я ожидал именно такого ответа. Хотя некоторые горячие головы из молодых эсквайров, не говоря уж о подвизающихся в нашем высшем свете французах и итальянцах, с вами бы поспорили.
— Ну… им я бы об этом не сказал, — улыбнулся гость.
— Опасаетесь? — поддел его хозяин дома.
— Нет. Просто предпочитаю не метать бисер перед свиньями, — спокойно отозвался гость.
Хозяин дома в ответ одобрительно хмыкнул.
— Гордо, гордо сказано… но так все же, где вы учились? И почему сабля?
— В ответе на ваш вопрос «у кого» гораздо важнее, чем «где», — несколько витиевато начал гость. — У меня были те же учителя, что и у моего государя. Надо ли говорить, что они были лучшими из всех, кого в тот момент удалось найти? В частности, фехтованию меня учил один из испанцев — знаток той самой дестрезы, кою не все испанские идальго сумели освоить. Причем к тому моменту, когда он начал обучать нас, он изрядное время пожил не только в России, но еще и в Венгрии, и в Речи Посполитой. Поэтому и с саблею был знаком не понаслышке. А поскольку на Руси сабля распространена куда как более шпаги, он учил нас именно ей. Так что шпагой-то я владею как раз не слишком хорошо. Но сражаться саблей против шпаги или рапиры обучен ничуть не хуже, чем против сабли. А моим противникам сражаться против сабли как раз таки шибко непривычно. В этом и есть секрет моих многих побед, — скромно закончил гость и после короткой паузы добавил: — Ну и саблей гораздо легче довести схватку до первой крови либо до того момента, как изрядно порезанный противник окажется не в состоянии продолжать схватку. Чего мне обычно хватает. Я предпочитаю не доводить дело до смертоубийства. Это… не слишком поможет исполнению мною моих обязательств перед моим господином.
Хозяин дома усмехнулся.
— Так вот в чем дело? И в дуэлях дипломатию блюдете. А то в свете многие считают вас не слишком крепким духом. Мол, смерти опасаетесь, избегаете оную… — Он мотнул головой. — Да уж, смерть, как правило, непоправима. Ну если вы не совершенный праведник, конечно… Что ж, могу только порадоваться, что ваша холодная голова сохранила Англии множество юных отпрысков благородных семей. Кстати, такому хладнокровию вас также научили ваши учителя?
В ответ гость процитировал какой-то текст на непонятном хозяину дома языке и перевел:
— «Тот же, кто влеком по жизни яростию и гневом напрасным, сластолюбием и беззаконными плотскими похотеми, не человек суть, но безсловесного естества человекообразно подобие».
Хозяин дома ответил не сразу. Он некоторое время сидел, размышляя над сказанным, а затем покачал головой.
— Значит, вот как вас воспитывали. Да вы, московиты, оказывается, совсем как наши пуритане…
Гость неопределенно пожал плечами:
— Ну… можно провести кое-какие параллели. Хотя мне одно время больше нравился образ мальчиков-спартанцев. У нас даже были такие «дни молчания». Когда разговаривать дозволялось только по разрешению старших. От самой заутрени и до следующего дня.
Хозяин дома снова покачал головой. Но более ничего спрашивать не стал, а снова разлил по стаканам грог.
— А что вас привело ко мне? — спустя несколько минут поинтересовался он.
— Воля моего господина, конечно, — невозмутимо отозвался гость.
— Вот как? — Хозяин дома удивленно вскинул брови. — И что же ему потребовалось от старого, больного человека, лишенного всех своих прав и осужденного судом короля?
— Вот именно он и понадобился, — улыбнулся гость.
— Кто, король?! — сурово нахмурив брови, вскричал хозяин дома.
— Да нет, что вы. — Гость вскинул руки в эдаком нарочито шутливом паническом жесте. — Как вы могли такое подумать? Ни в коей мере. Короля мы оставим Англии. Мой господин претендует только на… — Он сделал короткую паузу и произнес, явно передразнивая хозяина дома: — Старого, больного человека, лишенного всех своих прав и осужденного судом короля.
Хозяин дома удивленно воззрился на своего собеседника.
— Вот как? Хм… странно… и зачем же я ему понадобился?
— Ответ прост. Еще батюшка моего господина мечтал открыть в Москве университет. И мой господин считает, что настало время воплотить в жизнь его мечту.
После этого заявления хозяин дома снова впал в задумчивость.
— Университет… — протянул он спустя некоторое время. — Хм, довольно забавно… Но с чего вы взяли, что я на старости лет соберу в кучу свои больные кости и отправлюсь в вашу дикую, жуткую и холодную Тартарию, где займусь этим вашим чертовым университетом?
— А чем еще вам заниматься? — удивился гость. — Сидеть у камина и жаловаться на судьбу? Это вам-то, мой лорд? Да побойтесь Бога!
Хозяин дома насупился. Похоже, гость действительно знал его довольно хорошо, поскольку никаких возражений на этот его посыл у хозяина дома не нашлось.
— Но почему именно я? — вновь спросил он, но уже гораздо более спокойным тоном.
— А кто, сэр? — Судя по выражению лица гостя, этот вопрос его просто шокировал. — Кто еще? Ведь мой господин хочет не просто учредить еще один  университет, да к тому же расположенный где-то на задворках Европы. Нет, он считает, что достойным памяти его отца может стать только самым лучший, самый блистательный, самый великолепный университет всего христианского мира. И кому еще можно поручить его организацию, как не вам, сэр? — Он наклонился к своему собеседнику и произнес доверительным тоном: — Хотите знать, сколько мой господин ассигновал на организацию университета?
Хозяин дома поощряюще кивнул.
— Миллион рублей!
— Рублей… а сколько это будет в фунтах стерлингов?
Гость ответил.
— Мой бог, — пораженно воскликнул хозяин дома, — да этого хватит, чтобы пять лет содержать все университеты Англии и Шотландии вместе взятые! — Он покачал головой. — И кто будет распоряжаться этими деньгами?
— Вы, сэр, — коротко ответил гость.
— Я?
— Да.
— И… насколько свободно?
— Полностью свободно. Причем в эту сумму не входит стоимость зданий факультетов, которые уже обустраиваются. В самом центре Москвы. Рядом с резиденцией моего господина — Кремлем.
Хозяин дома потрясенно покачал головой.
— То есть если я захочу положить все эти деньги в карман…
— Они окажутся в вашем кармане, — кивнул гость. — Если, конечно, вы найдете способ создать лучший в мире университет, не задействовав ни пенни этих денег. Моему господину нужен университет, все остальное он оставляет на ваше усмотрение.
Хозяин дома некоторое время сидел задумавшись, затем грузно поднялся с кресла и, скинув плед, прошелся по комнате. Гость усмехнулся:
— А как же ваша подагра?
— Ах, оставьте… — досадливо сморщился хозяин дома. — Мой бог, ваш господин — настоящий сумасшедший! Тратить деньги на подобное… — Он зарычал. — Ну почему Господь не дал Англии такого короля?! Наш умеет только делать долги и грызться с парламентом! Знаете, какую сумму должна королевская казна? — в запальчивости начал он, но тут же осекся.
— Знаю, — спокойно отозвался гость, — миллион фунтов стерлингов.
Хозяин дома рассмеялся.
— Ну да, конечно, кого я вздумал спрашивать? Вы знаете о том, что происходит в старой доброй Англии, едва ли не больше, чем мы, англичане… И почему это вы еще не в Тауэре?
— Может быть, потому, что мы не враги, — спокойно отозвался гость.
— Не враги… да, пожалуй, пока  не враги. Но кто знает, как оно повернется в будущем?
— Кто может ведать будущее? — усмехнулся гость. — Один Господь. Но пока , — он подчеркнул это слово голосом, — мы не враги. Пока мы как минимум партнеры. Причем во многом благодаря терпению и воле моего государя и вопреки  глупости некоторых подданных вашего короля.
— Да успокойтесь же наконец, столько лет прошло, — устало отозвался хозяин дома. — Вы же знаете, что это была инициатива этого ублюдка Карра. Он вообще был большим любителем ядов. Да и ваш господин тоже хорош… Одним махом отправить на тот свет столько подданных короля… И вообще, — в тоне хозяина дома послышались сварливые нотки, — у вас странный способ уговаривать меня принять предложение вашего господина. Припоминая старые обиды…
— А я не уговариваю.
— Вот как? И почему же?
Гость улыбнулся.
— Да потому, что вы его уже приняли!
Хозяин дома несколько мгновений изумленно пялился на гостя, а затем громко расхохотался. Так, что дверь кабинета даже приоткрылась и в узкую щель заглянул встревоженный дворецкий.
— Нет, ну вы наглец, наглец… Если все агенты вашего господина такие же, я понимаю, как вам удалось обскакать на повороте нашего малыша Карла и уломать эту итальянскую сучку пообещать отдать вашему господину руку ее младшей дочери. — Он замолчал и некоторое время сверлил гостя взглядом. А затем внезапно подошел к креслу, уселся в него и накрылся пледом. — Да, вы правы, — произнес он уже вполне спокойным голосом, — я принял его. Но… вас не смущает, что я под эдиктом?
Гость сделал рукой некий неопределенный жест.
— Нет. К тому же не думаю, что это надолго.
Хозяин дома слегка подался вперед.
— Не думаете или…
— Не думаю, — спокойно отозвался гость. — Ну посудите сами — после таких  обвинений такого  должностного лица его либо отправляют на плаху или уж в самом крайнем случае в Тауэр, либо… в конце концов прощают. — Гость демонстративно окинул взглядом кабинет, в котором они находились, как бы намекая, что это место никак не может быть Тауэром. — А вот в политику вас несомненно больше не пустят. Если только в качестве чьей-то марионетки. Впрочем, вы и сами это понимаете и, я думаю, на марионетку никогда не согласитесь. А торчать в своем поместье, ожидая, когда за вами придет смерть, противно вашей деятельной натуре и острому уму. Так что… — И он развел руками, показывая, что у его визави нет иного выхода.
Хозяин дома несколько мгновений переваривал его слова, а затем усмехнулся.
— Я должен благодарить Бога, что вы не подданный британской короны, иначе всю мою карьеру вы были бы одним из самых опасных моих противников… — Он замолчал, пожевал губами и спросил: — И когда для меня будут доступны деньги, обещанные мне вашим господином?
— Когда пожелаете, — пожал плечами гость.
— Вот как? То есть уже сейчас это тоже возможно?
Гость в очередной раз улыбнулся.
— Ну… всю сумму я с собой не захватил. Очень, знаете ли, обременительно ходить по Лондону с миллионом рублей в кошеле, но если вы соблаговолите принять вексель…
Хозяин дома покачал головой.
— Да уж… — Он помолчал и решительно махнул рукой. — Нет, пока не нужно. Для начала мне необходимо списаться с некоторыми людьми. Ведь для того, чтобы создать лучший университет, его кафедры должны возглавить лучшие профессора. А… вы имеете возможность переслать деньги, скажем, в Италию или в Соединенные провинции?
— В Соединенные провинции — без проблем, да и в Италию тоже, — кивнул гость.
— Ну да, у вашего господина такие нежные отношения со штатгальтером… да и связи ваших… — Тут хозяин дома слегка напрягся и искривил рот, поскольку то, что он собирался произнести, явно напрягало его непривычным произношением, но сумел-таки выговорить: — Торговых товариств с ломбардскими банкирами также не являются таким уж секретом. Эвон как вы опустили цены на венецианские зеркала… Кто бы мог подумать, что московиты научатся делать зеркала лучше венецианцев! Интересно, как вам удалось заставить венецианских мастеров поделиться секретами? И уж не на эти ли деньги ваш господин собирается организовывать этот университет? — Он рассмеялся, показывая, что это шутка, а если и нет, то ему происхождение этих денег не так уж интересно.
Гость ничего не ответил, вежливо улыбнувшись.
— Ну ладно, хорошо! — Хозяин дома энергично кивнул. — Я сделаю вам университет. Действительно лучший в мире. Такой, что все ахнут. Но имейте в виду: это будет не совсем такой университет, какими их все привыкли видеть! Не тихая заводь для престарелых пасторов и теологов, не видящих далее собственного носа и продолжающих из года в год вдалбливать в головы студентов давно избитые истины! Нет! Знание — сила! Господь дал человеку разум, дабы он проникал в суть сотворенных им вещей…
Его гость сидел и молча смотрел на вещающего хозяина дома, время от времени кивая или поддерживая его страстный спич одиночными возгласом. Он читал «Новый органон», более того, он переправил его своему государю, и тот прислал ему огромное письмо с развернутыми комментариями и требованием приобрести еще не менее пяти экземпляров сего труда. Так что сейчас хозяин дома не сообщил ему ничего нового. Но пусть… Как видно, ему надобно выговориться. К тому же, похоже, государь в очередной раз угадал с мечтой.  Сидевший перед ним человек явно мечтал создать нечто, способное пережить его в веках. Но не просто абы что, ну чтоб говорили, а то, что двинет вперед главное детище его жизни — процесс познания человеком природы вещей. Ну а что могло сделать это лучше, как не созданный им и по его собственному усмотрению и разумению университет?
— Так как? — спросил хозяин дома, когда наконец выговорился. — Ваш господин окажет мне поддержку на таких условиях?
— Должен вам сообщить, — спокойно ответил гость, — что мой господин читал ваш «Новый органон».
— Вот как?
— Да, и оценил его весьма высоко. И именно вследствие своего согласия с изложенными там мыслями он и принял решение поручить организацию университета именно вам. Так что вы можете полностью рассчитывать на его поддержку.
— Мм… а клирики ортодоксов? Они не вздумают мне мешать?
Гость успокаивающе смежил веки. Он не знал ответа на этот вопрос, но был уверен в том, что государь что-нибудь придумает…
Особняк гость покинул где-то через час, обсудив с хозяином дома все детали, которые ему пришли на ум, и мягко разъяснив про те, которые хозяину дома на ум в этот вечер так и не пришли, зато были заранее тщательно продуманы гостем. Усаживаясь в карету, он внезапно вспомнил разговор, состоявшийся пару лет назад, когда он побывал дома с очередным личным отчетом.
Они все тогда съехались в Белкино, все, кто жил при самых крупных европейских домах. И Белкино, и их школа сильно изменились. Вокруг плаца прибавилось учебных корпусов, а вместо старой школьной церкви высились леса, окружавшие стены нового, каменного собора. За околицей, там, где раньше располагались школьные огороды, ныне размещались странные площадки с непонятными приспособлениями на них. По краям одной, самой большой площадки, высились странные примитивные прямоугольные арки из тонких бревен с крупноячеистой сетью на них. А на другой, немногим меньшей, по краям вообще стояли какие-то сооружения из голых бревен в виде гигантской буквы «Н». Ну а посредине тех площадок, что были еще меньше, также была натянута сетка, но не от земли, а как-то по-чудному — начинаясь от уровня груди и заканчиваясь так, что до ее края можно было с трудом дотянуться кончиками пальцев.
— Что это? — спросил он тогда у Акима, ставшего теперь куда как важным человеком, ни много ни мало царевым ближним помощником.
Тот усмехнулся.
— А это новая забава для школьных отроков. Игрища на воздухе для сил телесных развития и командного духа сплочения. Эвон на том поле с воротами, сетью укрытыми, — для ножного мяча, в коей игре по мячу токмо ногами или, скажем, головой бить дозволено, вон те для ручного — коий, наоборот, в руках носить надобно, а вон эти, с сеткой над площадкой, — для летающего. В ем мяч в руках держать не дозволяется, только бить по нему, чтобы он все время от игрока к игроку перелетал. Вот так-то…
— Да, — влез в разговор Трифон, коий при дворе французского короля государеву службу справлял. — А нам в сии игрища поиграть дадут?
Аким усмехнулся и пожал плечами. И все понимающе переглянулись. Как же, поиграть… да до постели бы успеть доползти! Как государь возьмет в оборот, так света белого невзвидишь. И тому стоит порадоваться, что сегодняшний день с друзьями провели и свою учебу вспомнили. Благо нынешние школьные отроки сейчас все в летних путешествиях, так что можно занять свою старую койку и немного поностальгировать.
Так вот припомнился ему разговор, что состоялся уже перед самым отъездом. Когда государь каждому из своих бывших соучеников, коих в Белкино собрал, время для прощальной личной беседы уделил. Тимофей припомнил только один ее кусочек, как раз когда речь зашла о том, как лучше всего иное какое дело сделать. Государь ему тогда попенял, что он завсегда сам за все берется.
— Знаешь, Тимофей, — с легкой усмешкой спросил он, — как добиться того, чтобы некое дело было сделано наилучшим образом?
Тимофей многое знал об этом и многое мог бы порассказать, но… в тот раз отрицательно мотнул головой.
— Надобно отыскать человека, который способен  сделать его самым наилучшим образом и… дать ему все для того, чтобы он смог его сделать. И все.
Тогда Тимофей не понял. Ну не то чтобы совсем. В общем, в теории, он даже был с этим согласен, но… Вот именно, рядышком существовало множество «но» — контроль, поощрение, наказание, управление и исправление ошибок и оплошностей и так далее. Как же без этого? Но вот сейчас, сегодня, он внезапно понял, насколько государь был прав. Если ты найдешь человека, который способен сделать какое-то дело самым наилучшим образом, — ничего этого не надо. Ни контроля, ни поощрения. Ибо человек устроен таким образом, что лучше всего делает то, что нравится, о чем он и сам мечтает. И возможность делать это и будет для него самым лучшим поощрением. Да вообще за возможность заниматься тем, о чем он сам мечтает, человек готов еще и доплачивать… Тимофей усмехнулся. Государь оказался прав — вот ведь, блин, открытие сделал!
Он откинулся на подушки тронувшейся кареты и смежил веки. Государь получит свой университет, причем именно такой, который хочет. Потому что в мире есть только один человек, который способен создать для него такой университет. И имя его — сэр Фрэнсис Бэкон, барон Веруламский, виконт Сент-Олбанский, бывший лорд-канцлер, великий философ и ученый. И… этот человек сегодня получил возможность  сделать это.

6

«…А правят там нонича охолощенные мужи, кои в слугах у императора пребывали, о сем я тебе, Государь, уже писал. Но с того разу они еще более сил набрали и совсем под свое нэйгэ  все подгребли. И я с главным их охолощенным мужем именем Вэй Чжунсянь вельми добрые короты завел, хоть и каюсь в том кажин день, и у отца Исидория епитимьи испрашиваю. Муж сей спесив дюже, но мзду вельми любит. И потому со всеми твоими поручениями я, Бог даст, справляюсь добро. Благо меховая рухлядь из сибирских городков поступает исправно, и потому казны пока хватает. Те мастера, что поначалу сманили из-под Цзиндэчжэня, оказались не шибко добры. Мастерские, что твоими людишками, Ивашкой Подгребельным и Петром Горелым, царевой школы выучениками, были с их помочью на пробу устроены под Калганом, фарфор дают плохой. Мастера бают, что печи у них не шибко славные, а как оные исправить — того никто из них не ведает. Оттого Ивашка Подгребельный со товарищи мною внове в Цзиндэчжэнь отправлены, дабы приискали на сей раз мастеров добрых и дело ведающих. Но как оно повернется — не ведаю. Ибо на нас тута уже косо поглядывают. И Вэй Чжунсянь шибко бранится и грозится перестать нам благоволение оказывать. А повинны в том более всего езуиты римския, кои здесь аки змеи всем иным христианам козни ацкие строють. И ежели не было бы у меня сколько есть стрельцов да детей боярских, так давно бы нас тут всех в узы поимали, а то и посекли бы насмерть. А покамест опасаются. Но более оставаться здесь опасно вельми. Так что я, Государь, думаю, как Ивашка Подгребельный со товарищи из Цзиндэчжэня возвернется, так и трогать в обратну сторону. Более не дожидаясь, покамест людишки, ушедши в тот ихний монастырь, о котором ты, Государь, баял, возвернутся. А то и сами сгинем, и тех мастеров — и по фарфоровому делу, и лекарей знатных, и тех, что бумагу не токмо из тряпок, но и из камыша и травы делать умеют, и иного всякого мастерового и ученого люда, что мы добро набрали, не уведем…»

Я дочитал письмо Мстиславского и отложил его в сторону. Князь сидел в Китае уже пятый год и вполне там обжился. Прежние его письма были полны оптимизма, поскольку ему удалось взять на содержание множество китайских чиновников, сначала мелкого, потом среднего, а теперь уже, как выяснилось из только что прочитанного письма, даже и самого высшего уровня. Но, похоже, он где-то перешел дорожку иезуитам, сейчас чувствующим себя в Китае довольно вольготно, и те приложили максимум усилий, чтобы убрать внезапно объявившегося конкурента. Что ж, жаль, я надеялся, что тот удержится в Китае подольше. Ну да, как говорится, — человек предполагает, а Бог располагает. Надо радоваться тому, что удалось сделать, а не горевать по поводу того, что не получилось. Самым большим напрягом были почти две сотни человек, которым за прошедшие годы удалось поступить в обучение в монастырь Шаолинь. Поначалу монахи брали людей чужой веры неохотно. Но затем моим ребятам, похоже, удалось заинтересовать настоятеля. Плюс у Мстиславского получилось организовать письмо из дворцового секретариата о благорасположении императора к «белым длинноносым варварам с севера», а монахи, как выяснилось, оказались ярыми имперцами. И к желанию императора отнеслись крайне серьезно. Если изначально монахи согласились принять на обучение всего трех человек, после письма эта цифра возросла до пятидесяти, а затем каждый год они принимали еще по столько же.
Стандартного срока обучения боевым искусствам и буддистскому учению и философии у наставников монастыря не существовало, но, по косвенным оценкам, то, что монахи именовали первой ступенью, большинство наших должны были преодолеть года за три-пять. Поскольку на фоне совершенно необразованных и крайне худосочных выходцев из китайских крестьян, каковыми являлось большинство монахов, они смотрелись куда как солиднее. Впрочем, большинство наставников в Шаолине, судя по докладам, попадали в монастырь еще пяти-семилетними мальчиками, а ранг наставника они получали лишь годам к сорока, перед этим изрядно постранствовав по стране. В общем, за качество обучения можно было не волноваться… На вторую же ступень обычно переходило не более десятой части обучаемых, так что я надеялся, что первая инъекция буддистского мышления и ценностей нашему обществу и церкви состоится через год-полтора.
Теперь же, похоже, все откладывалось. Если посольство уедет из Китая, для остающихся в монастыре дорога домой, после того как они его покинут, резко осложнится. И надо было как-то придумать, как их оттуда вытаскивать. Ибо маршрут через Монголию, которым проследовало посольство, для одиночек и небольших групп людей, к тому же передвигавшихся без дозволения местных ханов, был чрезвычайно опасен. Другим вариантом был маршрут через португальскую факторию в Макао, а затем морем до Европы и уже оттуда домой через Архангельск. Но в этом случае моим людям надо было как-то изыскать средства на оплату плавания до Европы, да еще и доплыть до нее, не будучи проданными португальцами где-нибудь на Филиппинах, в Индии и на Мадагаскаре, чем португальцы промышляли очень даже запросто. Да и даже если бы они сумели как-нибудь без особых приключений (на вообще без приключений можно было даже не рассчитывать) доплыть до Лиссабона, им еще нужно было добраться до Лондона или Амстердама, где их наконец встретили бы мои люди. Очень кружной путь — оставим резервным. Лучше хорошенько заинтересовать того самого монгольского царька именем Алтын-царь, с помощью людей которого посольство и добралось до Китая, чтобы он держал где-нибудь вблизи от Калгана своих людей, и прикормить кого из китайских офицеров (или торговцев), у них, судя по письмам Мстиславского, с этим сейчас там все просто, дабы тот при появлении в Калгане кого из «белых длинноносых варваров с севера» помог бы им выбраться за Великую стену и указал, куда дальше идти… Ладно, об этом позже. Все равно, пока шло письмо, Мстиславский уже, скорее всего, тронулся в дорогу. Так что организовывать все придется уже через других людей… Если он сам там уже что-то не организовал. На что в принципе можно было надеяться.
Я свернул письмо, встал и, подойдя к железному шкапу, открыл ключом дверцу и, выдвинув массивный ящик с надписью «Китай», достал оттуда папку и аккуратно вложил в нее письмо. Да-а… бумаг-то накопилось. Похоже, придется отводить какую из комнат моих палат под архив. Да и вообще, судя по всему, назрела необходимость полностью перестроить царевы палаты. А то и построить что-то типа дворца… Я пока противился этому, ожидая, пока стеклодувы научатся делать оконное стекло, а также когда накопится хоть какой-то опыт у специалистов по новому ремеслу, получившему наименование «водоводово умение», а если использовать более привычные для меня термины — у сантехников. Виновником их появления был именно я. Сейчас у ребят все пока выходило по большей части криво и косо, например, душ и туалет для меня в этих палатах им пришлось переделывать раз восемь. Да и то время от времени вылезали всякие огрехи — то вода не регулируется, то из унитаза вдруг начинает так нести дерьмом, что явственно ощущаешь острое сожаление от отсутствия в этом времени противогаза. Впрочем, опыт они сейчас приобретали большими темпами, ибо вслед за мной эдакую удобную справу тут же восхотело заиметь множество народу — от бояр до купцов и зажиточных посадских. Так что еще годик-другой, и можно будет рискнуть. Авось к тому моменту и оконное стекло подоспеет…
Я положил папку в ящик, задвинул его, закрыл дверцу железного шкапа и вернулся к столу. Сел, пододвинул к себе ворох бумаг. Так, ну что тут у нас… С поляками, слава тебе господи, все уладилось. Да не моими усилиями, которые, как обычно, требуют денег и нервов, а Божьей милостью. Хотя можно ли считать таковыми османов, у меня вызывало сильные сомнения. Ну да, как бы там оно ни было, поляки сейчас сильно заняты с турками, и угрозу с этой стороны вполне можно считать отодвинутой на неопределенный срок. Пока я мог спокойно заняться развитием своего бизнеса, не отвлекаясь на всякие глупости типа войны.
— Государь… — в приоткрытую дверь заглянул Аникей, — окольничий Семенов, как ты звал.
— Зови.
Я встал, вышел из-за стола и крепко пожал руку бывшему дьяку. Окольничий Иван Тимофеев сын Семенов возглавлял один из вновь созданных мною приказов — Земский, задачей которого было переустройство земель. В самом начале своего правления я отправил его в Европу с поручением посмотреть, как и что в иных государствах устроено и нельзя ли чего в иных землях перенять, чтобы оно на пользу государству и народу русскому пошло. Короче, затеял я реформу государственного устройства, поскольку управлять всей этой неповоротливой махиной под названием Московская Русь было совершенно невозможно. Впрочем, трогать ее мне тоже было боязно, а ну как вразнос пойдет… Поэтому я нашел человека, который и сам над этим давно думал, мучился, ночами не спал, и… поручил ему подготовить вариант реформы. Нет, у меня самого кое-какие мысли по этому поводу были, но я со своим мышлением человека начала двадцать первого века запросто могу таких косяков наворотить, что действительно все напрочь разнесет. Пусть лучше кто местный все продумает, а ежели мне чего не понравится — в процессе поправим. Чужое-то курочить куда легче…
— Ну садись, Иван Тимофеевич, садись, докладывай, как у нас там дела идут.
Проект реформирования государства Иван Тимофеев предоставил мне семь лет назад. И я тут же отдал его на растерзание в Думу. Ох и визгу было… Невместно! Не по старине! Ересь латинская! Ну прямо утверждение бюджета во времена Борьки Алкоголика. Но на иную реакцию я и не надеялся. Ибо мало составить даже самый замечательный, самый нужный и самый толковый проект. Нужно еще, чтобы этот проект был воплотимым . А то у нас любят составлять проекты идеального коня, который должен быть только шарообразным и чье воплощение теоретически возможно только в вакууме…
Результатом яростных воплей думных бояр стало то, что по стране поползли слухи о каких-то затеваемых царем реформах. Народец вздрогнул и повел ушами. А потом принялся строчить челобитные. Как выяснилось, у многих бродили в головах некие мысли по поводу «как нам обустроить Россию». Солженицыны, блин… Я тут же организовал новый Земский приказ и повелел им собирать все эти челобитные и смотреть, как они сообразуются с предложенным проектом. Оказалось — никак, причем не только с проектом, но и между собой. Многие требовали «возвернуть все как было по старине». У служилого сословия вызывали умиление порядки соседей-поляков, очень им хотелось шляхетских прав и вольностей. Торговые гости, насмотревшиеся на иноземные порядки, склонялись в сторону голландского либо британского варианта, а посадский люд восхотел ганзейских прав и вольностей… Короче, Иван похудел, поседел и даже пожелтел, а потом напросился ко мне на прием и слезно взмолился скинуть с него эту тяготу, поелику совсем ему это невмоготу. Эге, значит, почти девять лет за казенный кошт по всяким иноземным землям кататься вмоготу было, а как отрабатывать, так в кусты? Оч-чень интеллигентская позиция…
Впрочем, я этого ожидал. Более того, я именно на это и рассчитывал. Поскольку именно теперь дьяк дозрел до того, чтобы действительно заняться реформой и, как это ни странно, получил шанс на ее успешное воплощение в жизнь. Ранее-то он отчаянно пихал в свой проект все, что казалось ему наиболее правильным, передовым и самым-самым, совершенно не задумываясь над тем, а как это примут, как это сработает не где-нибудь у свеев, а у нас, тут, в России. Как добиться, чтобы в жизни стало так, как планировалось, как лучше, а не «как всегда». То есть изначально он занимал эдакую типично русско-интеллигентскую позицию — мол, я создам нечто великое, прекрасное и самое-самое передовое, а там царь повелит, и все сладится. Ну или люди придут в восхищение и сами восхотят сделать по-моему… Так вот, теперь он явственно видел, что люди если и хотят, то только по-своему, а не по предложенному, как бы хорошо оно ни было, да и даже если царь повелит — то не факт, что сладится. А чтобы сладилось — надобно думать никак не меньше, чем над самим проектом. Даже, пожалуй, и гораздо больше. Короче, я провел его через то, с чем столкнулся Гайдар, когда начинал свои реформы, но, в отличие от умников моего времени, до  того как начать, а не после. Оставалось надеяться, что он сумел сделать правильные выводы…

— Вельми неплохо, государь. По новым волостям так и вообще хорошо. А так по всем уже государевым и губернским городам избраны крестные целовальники. С городскими и волостными советами покамест не все ладно. Воеводы всё препятствия чинят. Вот, я тут список начертал, с коих воеводств дьяки жалуются на противучинимое.
Он передал мне лист, к коему снизу было скрепкой (а как же без нее, родимой-то, едва ли не первым делом производство наладили) была пришпилена целая стопка иных листков, большей частью замурзанных и обтрепанных. По-видимому, это были присланные жалобы. Я пролистал поданную пачку. Так… Казанское, Зарайское, Уржумское, Черненское… а это еще что, Кузьмодемьянский воевода моего дьяка велел в узы взять да в холодную бросить? Ну зажигает, перец! Вот и кандидат для образцово-показательной порки… Эвон как воеводы за свои права судить и миловать львами бьются! Ну да ничего, и не таких обламывали…
— Хорошо, Иван Тимофеевич, с сим я разберусь. В чем еще проблема?
Окольничий замялся.
— Так это… В новых волостях с батюшками беда…
Реально реформу мы начали около трех лет назад. После того как был окончательно доработан проект. Под моим, естественно, руководством. Дворянству я сразу же показал большую дулю. Никаких им шляхетских вольностей. Дворянство имеет право на существование, пока служит стране и государю, а не вертит тем и другим как только захочет. К чему приводит последнее — можно отлично проследить на примере Польши. Я отлично помнил из истории, что все их шляхетские вольности в конце концов привели к тому, что это государство вообще исчезло с карты. Хотя уже позже, в оставленное мною время, сами поляки этими своими шляхетскими вольностями скорее гордились и даже заносились перед нами, русскими, — мол, вы у себя в дикой, варварской стране испокон веку все от мала до велика были холопами, а вот мы-ы… Но я такие наезды отметал на раз, и довольно просто, заявляя: а давайте-ка сравним итоговый результат. Что такое сегодня Польша? Да задворки Европы. Поставщик дешевой рабочий силы. Эвон даже целую рекламную кампанию в Германии и Англии развернули — не надо, мол, бояться польского водопроводчика… И что вы тут тянете против страны, раскинувшейся на одиннадцать часовых поясов и имеющей вторую по величине спутниковую группировку? Ну и так далее. Нет, конечно, я слегка передергивал. И поляки не в такой уж заднице и на фоне, скажем, тех же румын или латышей смотрятся не в пример лучше, да и мы не так уж и круты. На данном  этапе… Но все ж таки, несмотря на годы пребывания в глубокой жопе, у нашей страны есть еще очень многое, чем можно гордиться. Если искать и примечать именно поводы для гордости, а не причины для вечного плача или уничижения типа: «Ах, вот мы какие бедные, тупые и отсталые…» И я уверен, что таковые поводы будут появляться, причем чем дальше, тем больше. Точно. Потому как не только на самом верху об этому потихоньку думать начинают, но и многие из таких, как я, — тоже.
Я вот помню, одно время по Москве растяжки висели: на синем фоне — матрешка, автомат Калашникова, первый спутник и балерина, и подпись: «Это все, чем мы будем гордиться, если ты перестанешь мечтать!» Я как увидел, так сначала даже несколько окрысился типа ну вот, мол, опять власти наше бабло на тупую социальную рекламу тратят. А потом выяснилось, что — хрена. Никаких властей. Такой же крутой перец, как и я, все проплатил. И, представьте себе, как подарок себе же на день рождения… Не развлекательный комплекс снял, не баб в шампанском искупал, не «роллс-ройс» себе любимому подарил, а вот так вот… Я потом его специально нашел и спросил: а зачем это ты? А он эдак на меня посмотрел и говорит:
— А знаешь, мне уже сороковник, и вроде как все есть… ну или доступно. То есть совсем все… Даже в космос слетать могу, если вдруг шибко захочется. Бабла хватит. Вот я и решил проанализировать — чего же мне на самом деле  хочется? И знаешь, что понял? — Тут он сделал паузу и уставился на меня так, что я внезапно и сам понял, что ни хрена не знаю, что мне самому-то хочется. Ну то есть не конкретно сейчас, то есть по мелочам. А вот так, как ему, на самом деле … — На самом деле мне хочется стать гордым русским , понимаешь? А я понял, что один это не осилю. Вот и закинул невод…
Если честно, тогда  я его не понял. Тем более что, и очень это меня в тот момент прикололо, по факту-то он был евреем… Ну да я еще сопляк был — едва тридцатник закрыл. Либидо играло, еще не все вкусное и сладкое попробовал и так далее. А вот позже начал задумываться. Ну а сейчас понимаю полностью. И, ей-богу, жизнь положу на то, чтобы всюду, где бы ни появился русский — хошь в Лондоне, хошь в Париже, хошь в еще пока жутко захолустном Нью-Амстердаме (ну да, ведь с того момента, как к плимутской скале пристал «Мейфлауэр», еще и года не прошло), все вокруг вскидывали ручки и говорили — вау! Какой бы, сука, он при этом ни был национальности…
Так вот, большинство челобитных от служилого сословия я спустил в унитаз… то есть фигурально выражаясь, конечно. Поскольку мой унитаз вообще бумагу не пропускает. Моментом забивается напрочь. Так что внешне все было благопристойно. Я объявил, что сам, мол, займусь всеми предложениями служилого сословия, с трудом наковырял из нескольких сотен челобитных парочку таких, которые пропустить было вполне безопасно, а по поводу остальных заявил, что дворянство — суть опора государя и его первейшие слуги, и выделять  его неким особенным образом, оставляя другие сословия без постоянного и неизменного примера дворянского беззаветного служения и верности стране и государю никак невмочно. Ну и поскольку дворянство как раз этим служением и должно заниматься, а потому время свое будет уделять вопросам государственной важности и исполнению долга перед государем для лучшего земли устроения, я считаю необходимым возложить некоторые вопросы по обустройству земель на самих людишек, там проживающих.
Начальной ячейкой новой системы государственного устройства определен был сельский приход, возглавляемый батюшкой и приходским советом, в состав которого входили минимум двое — церковный и сельский старосты. А ежели приход был многочисленным, то в совете могло оказаться и больше народу, избираемого из числа наиболее уважаемых прихожан. Если учитывать, что именно на приход возлагалась обязанность содержать не только церковь, но и воскресную церковно-приходскую школу, а также и многие другие задачи по обустройству местной жизни, — этот вариант был признан наиболее оптимальным.
И вот на нехватку этих самых батюшек окольничий как раз и жаловался. Но тут я ему мало чем мог помочь. С батюшками было туго. И в виноват был в этом в первую голову я сам…
Дело в том, что моя затея по организации университета была встречена синодом в штыки. С Константинопольским патриархом уже было уговорено, что в России будет основано высшее учебное заведение для православного священства. До сих пор для получения высшего образования греческим священникам приходилось ездить в итальянские университеты, для чего они вынуждены были формально принимать Флорентийскую унию. Так что возможное появление конкурента, да еще на организацию которого царь выделил такие деньжищи, шибко напрягло. Пришлось пообещать им такую же сумму. И сие действие вкупе с расходами на военную реформу, упомянутую уже организацию университета и проекты по развитию промышленности и торговли, кои пока находились на стадии инвестиций, исчерпало все мои скопленные за десять мирных лет финансовые резервы практически до нуля. Ну да ладно. Зато взамен удалось протащить через синод резкое ужесточение требований к священничеству, обязав церковь обучать оных не токмо грамоте и примитивной цифири, но еще и основам физики и математики, а также истории и гигиене. Вот эти моменты я продавил жестко. В высших слоях общества привычка мыть руки перед едой и иные гигиенические требования уже почти утвердилась. Ибо отсутствие привычки к таковым вполне могло послужить причиной многих проблем. Ну, например, стать основанием для исключения из списка приглашенных на царский пир, какой-нибудь посольский прием и дипломатическую охоту. При отсутствии на Москве каких-либо иных форм светской жизни это означало неминуемое выпадение из обоймы. Появлению здесь театра всячески противился тот же синод. И, в принципе, я его в этом поддерживал. Ибо не хрен тут развивать практически легальную проституцию. Потому как вплоть до конца девятнадцатого века подавляющее большинство актрисулек существовали отнюдь не на жалованье, выплачиваемое им владельцами театров, а жили на содержании любовников. Таков был общепринятый порядок. Молоденькие актрисульки из императорского театрального училища даже в мечтах говорили о будущем так: «Когда я окончу училище и выйду на содержание…» Впрочем, не скажу, что в двадцать первом веке в этом плане что-то сильно изменилось…
А любовники бывают разные. Некоторые эвон, как великий князь Александр Александрович, генерал-адмирал, предпочитали деньги, выделенные на строительство флота, пускать на особняки для своих любовниц-балерин. Во многом вследствие чего к тысяча девятьсот пятому году флот у России оказался полуублюдочным, и Российская империя напрочь просрала Русско-японскую войну и получила первую русскую революцию. А там и понеслася… И вообще, если посчитать, какие деньги были израсходованы в мире на этих актрисулек и продолжают расходоваться, — да не надо искать никаких причин мирового кризиса! Вот же они — перед мордой висят. Только глазки скоси. Еще бы его не было, если актеру, воплотившему на экране чрезвычайно сложный и трудоемкий (ой, держите меня семеро!) образ Х-мена Росомахи или там Человека-паука, большая часть трюков которого тупо (ну или, ладно, очень талантливо) нарисована на компьютере, оказывается, никак нельзя заплатить меньше семнадцати миллионов баксов…
Но миллиона для организуемой Славяно-греко-латинской академии было много. Синод и сам никогда не утвердит такие оклады академической профессуре, какие были положены профессуре университетской (ну а за меньшие те, кого пригласил Бэкон, вряд ли бы поехали…). Да и при таких окладах, а также при закупке самого нового оборудования и литературы все равно Бэкон должен был уложиться максимум тысяч в восемьдесят — девяносто. Названная цифра была скорее эдаким рекламным ходом, тем более что всю и сразу он ее и не требовал, удовлетворяясь тем, что все его пожелания оплачивались мгновенно и беспрекословно. Выделенный синоду миллион также был цифрой условной. Но даже при условии полного выравнивания сумм, потраченных Бэконом на университет и выделенных синоду, этих средств должно было хватить не только на создающуюся в Сергиевом Посаде академию, но и еще на четыре семинарии, кои должны были разместиться в Казани, Пскове, Нижнем Новгороде и в том же Сергиевом Посаде. И синодом (под очень жестким моим давлением) было установлено, что ни один батюшка не может быть рукоположен, прежде чем пройдет как минимум двухгодичное обучение в сих семинариях. А они пока лишь организовывались. Так что проблема с батюшками в ближайшие два с половиной — три года должна была только обостриться.
— С тем тебе не помогу, — ответил я главе Земского приказа.
Тот молча кивнул. Видно, и не надеялся…
Окольничий ушел от меня через час. В принципе, реформа двигалась нормально. Если не произойдет ничего катастрофичного, лет через десять страна должна была бы измениться настолько, что никаких петровских реформ «хребтом через колено» не потребовалось бы. При том что в итоге получился бы куда как более удобоваримый результат, с достаточно сбалансированным распределением обязанностей и уровней ответственности.
А затем ко мне ввалился мой государев розмысл. За последние годы Аким слегка раздобрел, но настырности и въедливости в нем не убавилось. При том что под его рукой теперь находилось аж тринадцать розмысловых изб. Кроме пяти военных появились еще мостовая и иных через реки и озера переправ, каменных дел, дорожных дел, военно-инженерная, механизмов и устройств, работу облегчающих, торговых судов и кораблей военных (таковых было аж три — на каждой из государевых верфей), стекольная, торговых и военных возов и повозок. Кроме того, при восьми из них — пушкарской, бронной, мостовой, дорожной, военно-инженерной, стекольной, каменных дел и корабельной — действовало по училищу. По существу, у меня сформировался некий отдаленный аналог инженерной академии. Так что забот у Акима за последнее время только прибавилось. Но, несмотря на это, на роже моего главного государева розмысла подавляющее большинство времени пребывала довольная улыбка. Вот что значит счастливый брак…
— Ну, Аким, чем порадуешь?
— Все целы, государь! — радостно выдохнул он.
— О как! — Я также расплылся в довольной улыбке.
Полгода назад розмысловая изба торговых и военных возов и повозок выдала-таки более-менее удовлетворивший меня проект армейской повозки, по внешнему виду сильно напоминавшей повозки американских переселенцев на Дикий Запад. Ее рама изготавливалась из мореного ясеня, коий и в двадцать первом веке использовался как конструкционный материал даже в автомобильной промышленности. Так, кузова нескольких моделей любимой мною фирмы «Морган» изготавливались на ясеневом каркасе и вполне удовлетворяли самым современным требованиям безопасности… Оси повозки были коваными, металлическими, а колесные ступицы оснащались бронзовой втулкой. Еще одним усовершенствованием являлись кожаные шины. Ну и иного всякого было по мелочи и не очень, например, поворачиваемая передняя ось и механический тормоз.
Сразу после утверждения проекта было изготовлено двенадцать возов, которые своим ходом отправились к Волго-Донской дороге, где отработали весь сезон, а потом еще совершили путешествие до Азова, затем до Перекопа, причем с полной загрузкой, коя составляла почти две тонны, и после этого возвернулись в Серпухов, где была расположена сия розмысловая изба и строились обширные мастерские при ней. И все без единой поломки.
— Ага, — кивнул Аким. — И от купцов уже почитай сотня заказов поступила.
Ха, ну это объяснимо. Несмотря на то что данная повозка стоила как три обычных купеческих возка, она везла в два раза больший груз и обеспечивала среднюю скорость движения процентов на сорок выше. Ну и прослужить должна была также гораздо дольше. По нашим прикидкам, минимальный срок службы данной конструкции при условии среднеинтенсивной эксплуатации должен был составить не менее десяти лет. Срок службы купеческих повозок составлял не более пяти, как я уже упоминал, при гораздо меньшей загрузке и меньшей обеспечиваемой скорости движения.
— Ну купцы пока перебьются. Мне такие повозки для армии нужны.
Честно говоря, до Южной войны мне и в голову не приходило, что основную массу потерь армии, за очень редким исключением, несут не от врага, а от тучи всяческих сопутствующих факторов — простуд, желудочных инфекций, отравлений, голода ну и так далее. Нет, как раз Южную-то войну мы провели в этом смысле почти идеально. Уж что-что, а важность логистики я, сам на этом в свое время зарабатывающий, понимал правильно. И организации снабжения внимания уделил много. Но вот рассказов своих воевод вечерами у костра наслушался… Тысячи люди гибли не на поле боя, а выхаркивая легкие. Десятки тысяч таяли как дым, не дойдя до полей сражений. Целые армии отступались от осажденных и находящихся на последнем издыхании городов, обессилев от поноса и рвоты, вызванных гнилым припасом и инфекцией. Ну да важность соблюдения гигиенических правил мне объяснять было не надо. Тем более что я именно армию рассматривал как главный механизм распространения данных культурных традиций в широких массах населения. А вот обеспечением эффективного снабжения следовало озаботиться. Тем более что, как я помнил из будущего, одним из важнейших качеств, обеспечивающих максимальную эффективность вооруженных сил, является мобильность. А с этим у русского войска пока были бо-ольшие проблемы. Ну как может быть мобильным войско, от трети до половины которого составляет посошная рать, то есть мобилизованные и совершенно необученные крестьяне с подводами, что тянут худосочные крестьянские лошаденки? Весь этот табор был способен перемещаться по дорогам со средней скоростью верст в десять-пятнадцать в сутки…
— А впрочем… нет, постой. — Я задумался, потом решительно кивнул. — Сделаем так. Цену на повозку установи в две, а то и в две с половиной себестоимости. И делай их так — одну на заказ, а другую для армии. Пущай купцы нам повозки для армии на свой кошт строят. А то у меня и так с финансами проблемы.
Аким удивленно посмотрел на меня, а затем рассмеялся.
— Да ты, государь, похлеще любого купца свою выгоду поиметь умеешь.
— Не свою, а Государства Российского, — усмехнувшись, поправил я его. — А в остальном — правда. Ну а дак для чего еще я Господом на сей землей властвовать поставлен?
Аким посерьезнел и, осенив себя крестным знамением, низко поклонился.
— То правда истинная, государь. И о сем все мы Господа нашего благодарим неустанно…
— А купцы не обеднеют, — быстро сменил я тему, — за последние десять лет жирком изрядно обросли…
Сказать по правде, всеобщее убеждение в некой моей богоизбранности, возникшее после того, как я столь точно напророчествовал мор и глад, и окончательно окрепшее после показавшейся всем воистину чудесной и удивительной победы над Самозванцем (вы бы слышали, какие об этом легенды ходят — будто и небеса над тем озером разверзлись, и молнии в воду били, и сама Богоматерь явилась и осеняла меня святым крестом), меня уже давно напрягало. Нет, пользу этого я понимал. Например, выяснилось: именно убеждение, что страной руководит богоизбранный царь, послужило причиной того, что ни один из посланных на обучение за границу не остался, так сказать, в стране пребывания. Все вернулись. Все сто процентов… Причем едва ли не четверть при этом отказалась от таких доходов, которых на родине совершенно точно не будет иметь никогда. А нескольким десяткам просто бежать пришлось, так их не хотели отпускать… А ведь я на это не слишком рассчитывал, вследствие чего и накачивал посольства людьми, надеясь в лучшем случае на то, что вернется хотя бы процентов шестьдесят… А все почему? Потому, что, как выяснилось, это означало обмануть доверие самого богоизбранного царя! Что приравнивалось к лишению благодати. А лишиться благодати здесь означало не только обречь себя на геенну огненную, навсегда погубив свою душу, что само по себе было жутко страшно, но еще и, как здесь всеми считалось, лишиться всякого успеха в делах. Мало ли что тебе обещают сейчас? Господь имеет много способов наказать отступившегося от него. Мастерская сгорит, семью приберет, да вообще мор и войну нашлет на тот город, где ты богатеть вздумал. Господь милостив, но справедлив. Вон Содом с Гоморрой не пожалел, несмотря на всю свою милостливость. Ибо не хрен…
Убеждение в этом было столь сильно, что никто, даже самый ушлый купец, обмануть меня не рисковал. Нет, совсем  уж, так сказать, стопроцентно честным никто из них не был. Тут природу человеческую хрен переделаешь. Но максимум, на что их хватало, это на какой-то срок, месяц, два, полгода, задержать выплаты моей части доходов в тех купецких товариствах, в которых я имел долю. А доли я имел практически во всех, даже в Строгановском. Причем только в нем единственном я имел долю менее половины. Да и это было моим решением… в знак признательности за долгое и плодотворное сотрудничество. Впрочем, возможно, еще одной причиной являлось то, что вся отчетность в этих товариствах была поставлена по принципам двойной бухгалтерии, уже разработанным здесь Лукой Пачоли… ну и изрядно усовершенствованным мной. Уж в чем в чем, а в бухгалтерии и финансовой отчетности я собаку съел. А возможности Митрофановых псов также были широко известны, да еще и молвой шибко преувеличены. Некоторые их даже снова «опричниками» именовать начали, хотя общая численность персонала Митрофановой службы составляла всего-то пятьсот человек…
И вот ведь как человеческая природа устроена? Ежели мы чего считаем полной и окончательной истиной, то подтверждения тому непременно и все время находятся. Так и обо мне в народе регулярно появлялись истории, как о каком-нибудь Ходже Насреддине, ну или Иване-дураке, если уж брать русский аналог, снова и снова подтверждающие эту самую мою богоизбранность. И ведь не скажешь, что ни одна из них совсем уж под собой почвы не имеет. Скажем, того мужика-устюжанина я действительно отправил в цареву лечебницу, где его действительно подняли на ноги. Но мои дохтура, а не я, и недели за две, а не наложением рук и единой молитвой. Так нет же, все наизнанку вывернули. Более того, сам мужик направо и налево рассказывает, что все именно так и было: мол, я руки наложил, короткую молитву прочитал — и все как рукой сняло. А дохтура, мол, потом все это время его, наоборот, мучили и в строгости держали, чтобы, мол, перед царем свою полезность оправдать. А я ведь просто рефлекторно руку ему на лоб положил, ну чтобы температуру узнать, блин, ну сами же так часто делаете ведь…
Уже поздно вечером, закончив с приемом и озадачив Митрофана насчет Кузьмодемьянского воеводы, да и остальных тоже, я стоял под душем, закрыв глаза и думал: а на хрена мне это все? Тоже мне, блин, царь! Слава богу, синод зеркала запретил (а в обмен я вырвал у него разрешение для медицинской кафедры будущего университета проводить препарирование трупов, правда, по строгим правилам и в присутствии священника), а то налюбовался бы я сейчас на свою синюю и измученную физиономию. Где, блин, балы, охоты, дамы, юнкера и все такое прочее? Я ж ведь собирался пожить здесь долго и весело. Прямо по-царски! Ну и что? Где оно это все? Да я вообще забыл, когда последний раз на Настену залезал, и ведь, блин, не тянет! Только выспаться мечтаю…
Я вздохнул. Ладно — не хрен ныть. Хотел спокойной жизни — надо было линять за границу, как вначале собирался. А уж если впрягся, то зубы стисни — но тяни! Иначе не хрен было даже замахиваться…

7

Я стоял у ворот, окруженный нарядно одетыми боярами и отрезанный от столь же нарядно одетой толпы ровными шпалерами моих кирасир в начищенных доспехах и алых парадных плащах с нашитыми на них величественными двуглавыми орлами во всю спину. Таковых здесь было ровно четыре сотни… по числу всех изготовленных на данный момент в моих мастерских комплектов доспехов. Более не было… Далее стояли одетые в парадные красные кафтаны московские стрельцы с ярко начищенными бердышами. Над празднично сиявшей золотыми куполами Москвой, что раскинулась за моей спиной, плыл малиновый звон колоколов сотен московских храмов, слегка заглушая возбужденный гул толпы. Рядом стоял патриарх, а чуть далее несколько группок людей в европейской одежде. От одной из таких группок сейчас отделился человек и двинулся в мою сторону. Святейший Игнатий тут же насупился и, наклонившись к моему уху, даже не зашептал, а зашипел:
— Не понимаю, государь, как ты этого безбожника терпишь!
Я усмехнулся. Патриарх к моему университету и особенно к его ректору дышит очень неровно. Несмотря на то что самой мощной кафедрой в нем была именно богословская. Впрочем, надо признать, что с университетом я слегка лоханулся. Ну да кто же мог знать, что существенная часть наиболее продвинутых ученых этого времени, как, например, тот же Ян Баптист, возглавивший в университете кафедру химии, окажутся каббалистами и мистиками. Ох уж эта интеллигенция… вечно вляпаются то в лужу, то в говно. Ну нет, нет во всем этом никаких тайных истин. Были бы — не возникало бы необходимости просто и тупо двигать науку и технологии. Но им поди объясни! Уверены ведь, что вот-вот нащупают во всей этой мишуре нечто, что раз — опля! — даст им невиданную силу и невероятные знания, которые моментом осчастливят все человечество, кое, благодарное, немедленно окружит их имя всеобщим почетом и уважением и воздвигнет им самый большой и красивый памятник. Не то что этим глупым и бестолковым королям и кровавым убийцам-полководцам, кои приносят людям только беды и страдания.
Ну да ладно, разберемся. Пусть сначала сделают то, зачем я их сюда выцыганил… ну не сам, конечно, а с помощью Бэкона, а именно — поставят, как благоговейно, эдак воздевая пальчик, говаривал нам, студентам, профессор Катышев, «процесс научного познания», ну и создадут университету хороший европейский пиар. А потом можно будет от них потихоньку избавляться. Заменяя своими людьми.
У меня вообще на университет были свои планы. Конечно, конкретики я ни хрена не знал, но вот сведений общего порядка в голове современного человека накапливается до черта… например, по той же медицине. Каждому известно, что человеческая кровь бывает четырех групп, а здесь это пока тайна великая есть. Многие знают, что есть большой и малый круг кровообращения и что кровь в первую голову переносит кислород. И что мозг — это орган, которым человек думает, а не железа, вырабатывающая носовую слизь, сиречь сопли. Ну а о том, что болезни вызываются некими мелкими микроорганизмами, именуемыми бактериями и вирусами, я даже не говорю. Уж про то, что свиной грипп вызывается вирусом A/H1N1, нам с телеэкранов все уши прожужжали… Короче, если любой из современных мне людей со средним уровнем освоения школьной и институтской программ и таким же средним жизненным опытом сядет, возьмет лист бумаги и поднапряжется, то сможет исписать целый лист, а то и больше вполне обыденными и всем известными вещами, каковые в этом времени будут звучать как невероятные откровения. Но вот дальше-то что с этим листом делать? Так вот, я собирался для начала создать в стране более-менее крупный пул людей, обладающих некими базовыми знаниями и навыками и избравших продвижение науки и практики в этом направлении в качестве жизненного поприща, для чего мне и был нужен этот университет, а уж потом озадачивать их этими своими откровениями. В разных областях — в медицине, химии, физике и так далее. Что сумею вспомнить. Для чего уже лет десять редкими свободными вечерами грязнил бумагу…
Совершенно понятно, что сведения, которые я смог вспомнить и, главное, изложить на бумаге более-менее внятно, были крайне отрывочными и хаотичными, ну да разберутся. Для откровений вообще характерна запутанность. А представить я их собирался именно как откровения, то есть как некий очередной посыл от Богородицы, с коей у меня уже давно… ну вы понимаете. Чем надеялся заодно и вышибить из интеллигентских мозгов всю эту муть насчет мистики и каббалистики. Ибо ежели мистика и каббалистика только эвон покамест обещает, а Пресвятая Богородица — прямо вознаграждает своего избранника эдакими великими знаниями, значит, в чем больше толку? Правильно, в вере и благодати. А не во всякой муре. К тому же один очень продвинутый коуч-тренер, которого я нанял для проведения тренинга с моими топами, как-то признался мне, что они там, в своих методологических высях, как-то проводили сравнительный анализ методов интенсификации мышления. Так вот, к их собственному удивлению, выяснилось, что и молитва, и литургия занимают в этом перечне одно из высших мест по эффективности. Ежели, конечно, совершаются искренне и честно. Так что пусть молятся и… обрящут. Уж я позабочусь. Ну а всей Европе сразу станет ясно, почему это русские вдруг да так скакнули. Ведь у них же кто научную школу создавал? Сам Фрэнсис Бэкон, сам Ян Баптист, сам Уильям Гарвей, сам Снел ван Роен, сам Генри Бригс… ну и чего вы хотите-то? Да с такими светилами медведи математиками и химиками станут, хоть русские от них не шибко далеко и ушли…
Между тем ректор университета сэр Бэкон подошел ко мне вплотную. Патриарх демонстративно отвернулся. Все-таки гибкость Игнатия имела свои пределы. Ну да и ладно. Будем благодарны хотя бы за то, что он пока отбивал все попытки совсем уж дремучей части духовенства предать это «гнездо латинской ереси», как они именовали университет, анафеме. Впрочем, университет был хоть и заметным, но отнюдь не главным раздражителем церкви. Самым большим раздражителем стала она сама. Ибо внутри нее вовсю развернулись оченно бурные процессы. Я даже начал опасаться — не случится ли у меня тут раскола, чего я всеми силами старался избежать… Две тысячи монахов и священников, несколько лет стажировавшихся в греческих монастырях и епархиях, три года назад возвернулись, да не одни, а прихватив с собой еще несколько сотен греков, жаждавших сделать карьеру в самой мощной и сильной в мире православной церкви. Возвернувшись, они где-то еще с полгодика пооглядывались, и началось… И то не верно, и это не по книгам и канонам делается, и в сем неправильно изложено… Местное духовенство встало на дыбы. Игнатий едва не упустил ситуацию из-под контроля. Пришлось влезать мне и устраивать терки, беззастенчиво пользуясь своим статусом богоизбранного и осененного благодатью, а также пустить в ход то, что называется административным ресурсом. Ну да опыт разруливания взаимных наездов у любого, кто прошел бизнес-школу девяностых и нулевых, бога-атый. Так что кое-как разрулили. А тут я им еще ежа подкинул, против которого они тут же заключили союз, на время притушив страсти. Впрочем, это была отнюдь не моя идея, но насколько же она оказалась в тему…
Дело в том, что мне удалось почти невероятное. А именно — уговориться о собственном браке с младшей дочерью ныне покойного короля Франции Генриха IV Наваррского Генриеттой Марией. Причем обскакал в сем деле наследника английского короля Якова I — Карла. Хотя по возрасту он ей подходил, пожалуй, больше. Я-то старше невесты на целых двадцать лет… дедушка, блин. Но уж таковы в этой королевской тусовке правила. В браке коронованных особо главное — интересы государства, все остальное второстепенно. С остальных же точек зрения это был выигрыш, и какой! Поскольку сим фактом определялось, что в перечне великих европейских  государств однозначно появилось еще одно — Россия. То есть сам факт моей женитьбы на французской принцессе сработал покруче кредитного рейтинга S&amp;P или Moody’s. Хрен бы Бэкон согласился ехать сюда, ежели бы не известие об этой моей помолвке. И ломбардские банкиры, с коими у меня и моих купцов отношения складывались хоть и плодотворно (а куда деваться, европейский рынок давно поделен, и без связей и союзов с местными — никуда), но очень непросто, тут же заметно снизили тон. Да и контингент людей, обращающихся в мои конторы по найму, расположенные в Амстердаме, Данциге, Лондоне, Лионе, Милане и Кутной горе, заметно изменился. Среди всякого отребья, никому не нужного дома и пытавшегося развести русского царя на бабло, рассказывая про то, какие они все великие мастера и славные воины, увеличилась доля действительно неплохих профессионалов… А вы как думали? Да, пришлось учреждать конторы по найму. Промышленность-то росла довольно бурно, и своих кадров не хватало дико. У нас тут флот, чай, и армия профессиональная формируется. Ох, бедная моя казна! Но рынок сбыта охрененный.
Временами я нервно хмыкал, припоминая анекдот о дилере, менявшем рубль на девяносто восемь копеек. Ну тот, где его спросили, в чем смысл, он ответил: «Да я и сам пока не понял, но, ребя-ата, обороты — бешеные!» Так и я порой не совсем понимал, на хрена я тут со всеми этими пиками, ружьями и пушками вожусь. Ведь воевать-то не собираюсь! Украину эту отвоевывать, Грузию — да на хрен все! У нас и так территории немерено — заселяй не хочу. Ну, может, только какой из балтийских портов прихватить, уж больно у Архангельска навигация короткая… Хотя потом с этими эстонцами и латышами говна не оберешься. Впрочем, пока никакими латышами и эстонцами в прибалтийских городах и не пахнет. Немцы там живут, немцы… Но потом бросал взгляд на запад, затем на север, на юг и скрепя сердце подписывал очередное платежное требование (да-да, я завел у себя нормальный документооборот, но, блин, как же не хватало привычной внутренней сети и возможностей того же Excel). Сельское хозяйство росло тоже. Я тут почитал в подлиннике Антуана де Монкретьена, то есть не «Сфонисбу», «Лакедемонянок» и другие драматические опусы, а более мне интересный «Трактат о политической экономии», а также еще кое-каких ныне современных мне авторов, пообщался с купцами и решил пойти по пути тех же Англии и Голландии.
Что сделало Англию промышленно развитой державой? Шерсть. А Голландию? Да селедка! И то и другое в чистом виде экспортный товар, вокруг которого закрутилась и вся остальная промышленность — пришлось создавать целую индустрию по производству, там, прялок, чесалок, бочек, корабли пришлось строить для организации вывоза, ну и так далее по цепочке. Чего у нас почему-то никак не сделают вокруг нефти… Так вот, для России таким экспортным товаром я решил сделать тушенку, масло, сыры и… сгущенное молоко. А что? Процессы производства достаточно простые, технология по тушенке уже вполне отработана, по сырам и маслу тоже. Правда, по сырам не нами, но у меня в вотчинах уже трудилось около двух дюжин сыроделов из Франции, Ломбардии и Швейцарии, осталось придумать некие изюминки, ну там орехи в сыры добавлять или паштет из куриной печени, или что еще сделать, чтобы европейским сырам конкуренцию составить и высшую ценовую категорию занять… А наше вологодское масло вообще когда-то было мировым ну или как минимум европейским брендом. Вагонами и пароходами в Европу гнали… По сгущенному молоку особых проблем также не предвидится, технологией-то только я обладаю, и все благодаря своей сдвинутости на кулинарии, остальным даже в голову не приходит, что молоко можно сгущать… Правда, уж больно дорог сахар, который пока умеют изготавливать лишь из одного сырья — сахарного тростника. А о сахарной свекле здесь пока никто не слышал… Впрочем, нет, слышал. Виниус. Я его уже озадачил. Но как скоро ждать результата, я даже приблизительно не представлял. Может, десять лет, а может, сто. А пока был один вариант — закупать сахар в Вест-Индии, для чего срочно налаживать заокеанскую торговлю.
Шанс на это теперь был, и неплохой. Поскольку и собственный военный флот у меня теперь имелся. Пока небольшой, всего с десяток флейтов, на большее я из торговых флотов купецких товариств изъять личного состава не рискнул, и пока совершенно неавторитетный, но он активно строился и еще более активно плавал. Большинство капитанов пока были иностранцы — по большей части голландцы и частично англичане, но и из русских уже появилось двое. Один уже командовал кораблем, а второй пока ожидал, когда его корабль будет достроен. Так что шанс наладить вест-индскую торговлю был… ну а в крайнем случае можно было организовать товариства с голландскими купцами. Хотя те уже начинали поглядывать в сторону моих гостей нахмурившись. Ну кто бы мог подумать, что эти русские так развернутся?! Однако до серьезных разногласий дело еще не дошло. В общем, варианты были…
Но до тех пор, пока сахар не подешевеет, сгущенка останется дорогим и эксклюзивным лакомством. Впрочем, с нашим архангельским «игольным ушком» только таким товаром и торговать. Эх, видимо, придется воевать со шведами… а как не хочется! Но тушенку через это игольное ушко особо не протащишь. А ведь самый тот товар! И брать его готовы — сколько ни дашь. Распробовали уже. А как бы крестьяне на этом деле поднялись! Тут ведь никакого особого ума не надо — выращивай бычков и отправляй на бойню. И все дела. Тем более какой резкий рывок в развитии товарно-денежных отношений! Бычков-то будут продавать за деньги!..

— Я вижу, вы волнуетесь, ваше величество, — наклонился ко мне ректор.
— Я? Да ни в одном… — возмущенно начал я и… осекся.
А ведь точно — волнуюсь. Потому и мысли всякие в голове крутятся, совсем несозвучные моменту. Об экономике вон размышляю, об университете… А ведь…
— Едут! — заорал кто-то, и вся многотысячная толпа, собравшаяся у ворот, также заорала: — Едут! Едут!!! — тут же породив у меня в голове ассоциацию с фильмом «Формула любви».
Я было улыбнулся, а затем вздрогнул и вытянул шею, но тут же устыдился своего жеста и снова насупился. Ну едут. Ну и что? Для того и ждем…
Но мне действительно было не по себе. Так как это ехало не просто очередное посольство, хотя и очень важное, поскольку представляло едва ли не самую могущественную на сей момент европейскую державу — Францию (формально таковой пока считались Испания или Священная Римская империя, но они уже катились к закату, а Франция, наоборот, семимильными шагами шла к своей вершине), а… свадебный поезд с моей невестой — Генриеттой Марией Французской, которой не так давно исполнилось пятнадцать лет. И поэтому я ощущал себя скорее не женихом, а… начинающим педофилом.
Так вот, этот брак удался благодаря невероятному стечению обстоятельств, везению и головокружительным интригам. Началось-то все с того момента, когда мой агент при французском дворе, бывший мой соученик по царевой школе Трифон Голеватый сообщил мне, что в Париже убили короля Генриха IV Наваррского. О нем я знал только то, что он сначала был протестантом, а потом перекрестился в католика, сказав, что «Париж стоит мессы», и потому отнесся к этому, как к очередному известию, стоящему моего внимания постольку-поскольку. Но уже в следующем письме, каковое было доставлено мне спустя месяц, хотя написано было буквально на следующий день (ну вот так тут почта работает), он сообщил мне, что новый король Франции, восьмилетний сын покойного, коронован под именем Людовика XIII. И вот тут-то я сделал стойку! Уж «Трех мушкетеров»-то я читал. И потому знал имя наиболее влиятельного человека всего следующего периода правления — кардинала Ришелье. А потому велел Трифону немедленно разыскать некоего церковного деятеля по фамилии Ришелье (ну кто его знает, стал он уже кардиналом или нет) и очень, очень аккуратно (поскольку ясно же, что мужик умнейший) войти к нему в доверие. А коли получится — так и вовсе стать его другом. Ну и к королевской семье проявить максимум внимания.
Трифон не подвел. И все выполнил как надо. Так что к тому моменту, когда я решил озаботиться подыскиванием себе знатной невесты, у него уже были неплохие завязки при дворе Марии Медичи. Он не раз помогал ей деньгами (я сразу же резко усилил его финансирование) и делами. Так, он оказался едва ли не единственным сохранившим близкие отношения с королевой, когда ее в тысяча шестьсот шестнадцатом году выслали из Парижа. Причем умудрившись при этом не испортить отношения с королем и его ближайшим окружением. Особенно с королем, которого сумел очаровать, во-первых, необычным стилем фехтования — на сабле против шпаги, а во-вторых, чудесными рассказами о далекой-предалекой стране и ее le vitaz, уже долгие столетия сражающихся с мусульманами-кочевниками. Похоже, в этих рассказах мы предстали перед юным королем эдакими отдаленными аналогами Карла Мартелла… И хотя когда мальчик подрос — романтический флер во многом развеялся, но пока еще не до конца. Впрочем, что там говорить, если даже сейчас юному королю было двадцать два года, а когда помолвка только обсуждалась — и того меньше… Так вот, неожиданно все сложилось довольно удачно. И близкие отношения с королевой, и романтизм короля, и поддержка входящего в силу Ришелье, и опасения французского истеблишмента относительно дальнейшего сближения Московии и Священной Римской империи, которые в последней войне с османами выступали как союзники, и еще множество других факторов, которые привели к тому, что предложение о браке московского царя с французской принцессой было воспринято благосклонно. Вот только свободной от обещаний оказалась лишь младшенькая. Остальные были уже распределены, от чего меня взяла легкая оторопь, и я едва не дал задний ход. Ну совсем соплячка же! Однако когда прошла информация, что к ней подбивают клинья англичане, имевшие при французском дворе очень влиятельных сторонников, я закусил удила. Опять лаймы! Да вот хрен им…

Свадебный поезд, состоящий из нескольких сотен возков и возглавляемый тремя поставленными на полозья роскошными каретами, приближался. Я нервно огляделся. Вроде все пристойно. Толпа выглядит богато, хотя очень… ну… эклектично. В принципе, по одежде всех встречающих можно было отнести к трем основным группам. Простонародье по большей части носило обычную русскую одежду — тулупы, полушубки, охабни, валенки, треухи и все такое прочее, — сейчас, конечно, расцвеченную яркими кушаками, платками и шалями. Иноземцы, а также некоторая часть подражающих им либо привыкших к иноземному платью во время пребывания за границей русских носили иноземное платье, хотя тоже с включениями русского. Например, почти все присутствующие иноземцы были в валенках, а иные, как, например, Бэкон, и в меховых шубах. Ну да морозец-то стоял градусов двадцать пять, в тонком европейском суконце не выстоишь. Ну а третью группу составили те, кто брал пример с меня. А я постепенно приучал народ к одежде, которая мне была наиболее удобна. Нет, до джинсов дело не дошло, но вот штаны уже стали более удобными, рубашки обрели статус верхней одежды, и я даже сумел ввести в обиход нечто среднее между длинным пиджаком и френчем и изрядно убавить на одежде количество золотого шитья и всякого рода иных украшений. Что, впрочем, молва тут же записала мне в заслугу, мол, царь-батюшка в быту скромен и богатство напоказ не выставляет. Так что сейчас я был одет в короткую, но теплую бекешу, волчью шапку, брюки из толстого сукна производства моей мануфактуры и меховые сапоги. И так же, с некими вариациями, были одеты еще несколько тысяч человек из числа встречающих…
Наконец кареты приблизились и остановились. Я нервно одернул бекешу и, дождавшись, когда перед дверцей первой кареты раскатают по снегу дорогой персидский ковер, шагнул вперед к медленно распахивающейся дверце кареты. Из проема на меня взглянули огромные, испуганные, но… переполненные таким ожиданием чуда глаза моей принцессы, что я невольно замер. А затем, сглотнув, медленно прошептал:
— Soyez le bienvenu a ma capitale, votre altesse.
Французский я знал плохо — сотня-другая слов, да и те выучены недавно, скорее чтобы сделать приятное невесте. В царевой школе я ограничился изучением греческого, латыни и голландского, а также совершенствованием в английском, немецком и польском, кои знал и в своем времени… ну с разной степенью совершенства, конечно.
Сидевший в карете худенький галчонок, укутанный в тяжелую соболью шубу, моргнул своими удивительными глазами раз, другой, потом глубоко вздохнул и, опершись на мою руку, решительно выпорхнул наружу, после чего произнес по-русски, старательно выговаривая слова:
— Благодарю вас, ваше величество.
И вся толпа буквально взорвалась торжественными криками… А затем из соседней кареты вылез кардинал Джеронезе, легат папы и глава его посольства в эту дикую и населенную ортодоксами Московию.
Крики мгновенно стихли. Ибо это был именно тот еж, который и послужил резкому затиханию страстей во взаимоотношениях двух групп клириков Русской православной церкви. Дело в том, что самым серьезным препятствием на пути моего брака с французской принцессой, к моему удивлению, оказались вопросы веры. Ибо патриарх и церковь требовали непременного перехода моей супруги в православие, что было вполне объяснимо, ибо как иначе было провести церемонию бракосочетания. Брак-то в этом времени был институтом сугубо церковным. А Ватикан категорически отказывался дать на то разрешение. Причем, скорее всего, это были происки англичан. Ведь их нынешний король Яков I был католиком, и другим вариантом бракосочетания для Генриетты Марии выступал сын Карл. Как раз тот, которого, если я не ошибаюсь, пытались освободить три престарелых мушкетера… ну или четыре, если быть точным. Вообще, англичане рассказывают о нем весьма прикольно, ну с эдаким английским юмором. Когда едешь по Лондону на экскурсионном двухэтажном автобусе, то сначала проезжаешь статую этого самого Карла, который смотрит на место своей казни, а затем и само место, о котором гид говорит, что, мол, вот на этом самом месте королю Карлу и отрубили голову, «после чего он довольно скоро скончался». Так вот, лаймы и принялись активно противодействовать этому браку, параллельно продолжая подсовывать Людовику XIII и его матушке горемычного королевского сынка. Но, на мое счастье, Людовик держался стойко, хотя ситуации это не спасало. Ибо идти против папы он не мог. И я понял, что этого престарелого римского стервятника надобно чем-то улестить… Ну или как минимум поманить. Так что я, перестав биться лбом об стену, осторожно поинтересовался: а что папа хочет? Папа восхотел ни много ни мало отпадения Московии от ортодоксальной ереси и, как минимум, присоединения ее к Брестской унии, а как максимум — и вообще полного окатоличивания. Глава Посольского приказа окольничий Власьев, докладывая мне об этом, страшно потел и дрожал… А я молча сидел, переваривая сказанное. Интересная у папы позиция. Как у ребенка: «Хочу вот это. — Невозможно, сынок. — А тогда я не буду есть кашку… ы-ы-ы…» Интересно, а перед папами хоть когда-нибудь вставал такой интересный и довольно полезный методологический вопрос «Что можно хотеть?», являющийся едва ли не ключевым для любого политика?..
— Вот, значит, как они… — задумчиво произнес я.
Власьев совсем побледнел и рухнул на колени.
— Прости, государь…
— Брось, Афанасий, ты-то тут при чем?
— Дак ведь мои ж уста такое тебе предложили! — с мукой в голосе простонал Власьев. — Веру православную предать!
Я боднул Афанасия злым взглядом.
— Надеюсь, там, в Риме, ты ничего такого не ляпнул?
Власьев вздрогнул, а затем глухо прошептал:
— Смолчал я, государь… ну… знаючи, что ты завсегда говоришь… ну ежели тебе хочется кого послать по матушке или в морду дать, то этого делать не след. Лучше умильную рожу скорчить и сказать, что… мол… я… это… доведу сие до сведения моего государя. Вот и в этот раз я оно… так же.
— Молодец, Афанасий, — совершенно искренне восхитился я своим главой Посольского приказа. Нет, недаром я начал давать приказным дьякам придворные чины, хотя из-за этого бояре на меня оченно коситься начали. Заслужили! — А теперь встань и слушай. Мы с тобой сделаем так…
На следующий день Власьев отправился в Рим с моим письмом, в котором я в крайне расплывчатых выражениях сообщал, что теоретически в этом нет ничего невозможного (ну да… теоретически-то оно, конечно, да в мире вообще мало чего невозможно теоретически-то). Более того, я сам об этом уже задумывался. Уж больно, мол, мне хочется войти в число «европейских государей». Ну типа Европа стоит мессы не меньше, чем Париж. А также сие свершение должно изрядно облегчить расширение западных  границ государства. Ну и так далее… Но вот так просто взять и принять католичество или даже унию мне никак невозможно. Нужно некое основание, некий повод, толчок. Так вот, почему бы папе не организовать этот толчок, прислав в Москву вместе  с посольством, что будет сопровождать мою невесту, и некую миссию для участия в богословском диспуте между католиками и православными? По итогам которого и будет принято судьбоносное решение…
И папа клюнул. Ну еще бы! Во-первых, все было логично. Ну действительно, не может же православный царь-надежа, да еще возгласивший в самом начале своего правления такую козу «латинянам», вот так, с бухты-барахты, взять и стать ярым католиком. А вот выгоды от принятия католичества вроде как также были буквально на ладони. И если царь московитов не полный дурак и умеет считать, то именно так он и должен думать. Во-вторых, у папы шансов проиграть диспут практически не было. Сказать по правде, подготовка православного духовенства по теологической части в настоящий момент заметно уступала католическому. Тех уже сто с лишним лет активно «тренировали» протестанты. Так что у папы имелись просто блестящие кадры великолепных полемистов и теологов, которые способны были буквально порвать противников. Мы же на их фоне пока смотрелись откровенно слабо, ибо по большей части варились в собственном соку, предпочитая просто запрещать и «не пущать». А грекам приходилось шибко отвлекаться на противодействие мусульманству… Ну, может, и не все было так однозначно, но общая тенденция была именно таковой. Без всякого сомнения. Поэтому единственным вариантом, при котором папа не получал желаемого, ну пусть не полностью, но хотя бы в какой-то мере, был только прямой обман с моей стороны. Но тут уж папе предлагалось либо рискнуть и при удаче заполучить роскошный приз — Московию, либо совершенно отказать от риска и при этом совсем незначительно поддержать Стюарта, но зато испортить отношения с Бурбонами. Так вот Григорий XV решил рискнуть…

— Рад приветствовать вас, ваше высокопреосвященство, на нашей земле, — вежливо обратился я к нему на латыни.
А в ответ получил опять же на русском:
— И я рад, сын мой, тому, что ты сумел наконец обратить свои очи к подлинному свету, источаемому Святым престолом. — С этими словами кардинал осенил меня крестным знамением по латинскому канону и протянул руку для поцелуя…
Э-э-э нет, не так шустро, ваше высокопреосвященство. Я не сделал ни малейшего намека на то, чтобы хотя бы чуть преклонить голову, не говоря уж о том, чтобы подойти к руке, и несколько демонстративно покосился на тут же угрожающе загудевшую толпу.
Сразу после того, как стало известно, что цареву невесту сопровождает целый сонм священников-латинян, среди простого народа возникла утихнувшая было за долгие годы сытой и мирной жизни злость по отношению к католикам. Причем на отношении ко мне это отчего-то никак не отразилось, хотя по идее именно я не только пригласил их в Москву, но еще и предложил им выступить, чего уж тут юлить, с пропагандой собственной веры. Все отчего-то непоколебимо считали, что это-де некий трюк и что царь-батюшка решил снова собственноручно и, так сказать, публично отлупить латинян, как он уже это сделал в самом начале своего царствования. (И ведь, блин же, оказались правы! Нет, недаром говорят — народ хрен обманешь…) Возможно, именно оттуда же взялись истоки слухов, что и на этот раз латинян возглавляет могущественный колдун, якобы посланный из самого Рима сидящим там на престоле антихристом… Но после того, как всего-то пятнадцать лет назад я уже «расправился» с одним колдуном, да еще каким, ведь его могущество было «подтверждено» бедствиями, которые он «сумел» наслать на Святую Русь, — народу теперь сам черт был не брат. Разговоры о прибывающих латинянах обычно заканчивались засученными рукавами и угрожающей ухмылкой. Типа пусть, мол, едут — ужо встретим. Как будто с колдовством можно было справиться врукопашную…
Но кардинал оказался не робкого десятка, он лишь гордо вскинул породистую голову и обвел толпу надменным взглядом.
— Я думаю, ваше высокопреосвященство, вам лучше сесть в карету и проследовать в Кремль, не покидая ее. Я выделю вам необходимую охрану, — мягко предложил я, подумав, что, похоже, мне очень повезло с папским легатом. Пожалуй, я не мог бы подобрать лучшего, даже если бы имел возможность хоть как-то влиять на выбор. Этот кардинал своей спесью и высокомерием изрядно облегчит нам борьбу. Вот только окажется ли этого достаточно…
— В этом нет необходимости, сын мой, — высокомерно ответил кардинал, — Господь сам защитит своих верных слуг.
— Тогда пожалейте хотя бы лошадей, ваше высокопреосвященство…
Позже этот мой ответ оказался очень популярным в большинстве светских салонов Европы. Особенно в протестантских странах. Уж не знаю, какую великую мысль вся эта светская шушера в нем обнаружила, но повторялась эта фраза регулярно и по разным поводам, неизменно сопровождаемая смехом…
В этот момент из третьей кареты буквально выпрыгнул юный француз, укутанный почти до ноздрей в соболиную шубу. Это был брат моей невесты, сопровождавший ее в этом нелегком и долгом путешествии к жениху, — Гастон, герцог Орлеанский, коему еще и предстояло быть одним из судей на предстоящем всем нам богословском диспуте. Несмотря на то что он был всего лишь на год старше своей сестры… Вообще-то французское посольство, сопровождавшее мою принцессу, насчитывало почти три тысячи человек, и его возки и сани все еще продолжали выезжать из леса.
— Ваше высочество, — с легким поклоном поприветствовал я еще одного моего высокопоставленного гостя, делая незаметный знак толмачу, поскольку юный герцог явно собирался поприветствовать меня некой развернутой речью. А я, повторюсь, был слишком слаб во французском, чтобы вести подобную беседу.
— Приветствую вас, сир! — возбужденно начал мальчишка. — Должен вам сказать, у вас очень, очень обширная страна. Хотя и чрезвычайно слабо заселенная. Но эти леса… должно быть, у вас весьма знатная охота!
Я улыбнулся. Вот ведь еще охотник на мою голову выискался… впрочем, с другой стороны, нет нужды думать, чем занять столь высокопоставленного гостя, пока будет тянуться подготовка к диспуту. А подготовка к подобным мероприятиям в этом времени велась долго. Пока съедутся все приглашенные… А таковых было много, даже очень много. Ибо на этот диспут я пригласил представителей духовенства и светских властей из Священной Римской империи, Англии, Соединенных провинций, Швеции, а также из Речи Посполитой, из которой прибыли не только католики, но и аж две делегации православных — от униатов и от церкви Константинопольского патриархата во главе с митрополитом Киевским Гермогеном. Кроме того, ожидались специальные делегации от Вселенского и Иерусалимского патриархов, а также от Армянской, Грузинской, Молдавской и Болгарской церквей… Пока каждую делегацию не поприветствуют должным образом — с вручением грамот, с пиром и так далее… Пока основные дискутирующие стороны не уговорятся не только об исходных позициях, с коих начнется диспут, но и о месте, времени начала, кому и как сидеть… Короче, все должно было затянуться на месяц, не меньше. Вот пусть пока Гастона Орлеанского и возьмет в оборот Мишка Скопин-Шуйский. А что — боевой воевода, рынды у него все, считай, из казаков, это ж какая экзотика-то! Да и вполне по чину — как-никак князь, Рюрикович, да еще и царев зять. Ежели бы не этот мой ореол богоизбранности и не Мишкина прямо-таки истовая верность, из Скопина-Шуйского вполне мог бы получиться прямой конкурент по отношению к трону. Но пока с этой стороны мне опасаться было нечего. Мишка сам первый порвал бы любого, кто бы посмел даже вякнуть об этом…

— У вас будет возможность убедиться в этом, ваше высочество, — с улыбкой уверил я юного герцога. — А теперь, господа, я предлагаю вам все-таки вернуться в ваши кареты и проследовать до Кремля… Так называется крепость, в которой расположены мои палаты…

8

— Как я выгляжу?
— Как всегда великолепно, ваше высочество. Но я бы советовала накинуть подаренные вам вашим женихом меха. Они смотрятся просто роскошно. К тому же здесь просто ужасные морозы, а, как говорят, les palat, в которых будет проходить пир, расположены довольно далеко. Поэтому нам нужно будет ехать туда в этом ужасном русском le vozok.
— Почему ужасном, Мишель?
— Ну он такой маленький, тесный, и вообще… — Камеристка принцессы изобразила рукой нечто вроде «ну вы же сами понимаете» и снова склонилась над подолом, который сейчас торопливо подшивала.
Генриетта Мария бросила еще один взгляд в высокое венецианское зеркало, привезенное из Франции вместе с несколькими возами иного приданого, и едва заметно поморщилась. Великолепно, как же… Тощая шея, торчащие ключицы, а грудь… ну ведь просила же подложить побольше ваты! Вот кожа — да, кожа у нее великолепная, этого не отнять. И глаза тоже… ну так говорят. Интересно, а она понравилась русскому царю? Кардинал Джеронезе и ее духовник, отец Бартоломео (мама предпочитала иметь в семье итальянских священников), все уши ей прожужжали, рассказывая, какая на ней лежит важная миссия. Привести к подножию Святого престола столь обширную и богатую страну. Которая к тому же имела и весьма сильное войско. Недаром до сих пор лишь ее армия, единственная из всех, сумела не только дать отпор безбожникам османам, но еще и завоевать у них для царя новые земли и города. Отпор-то, как говорил отец Бартоломео, сумели дать многие — те же императоры Римской империи не раз крепко били османов, а также и венецианские дожи, или вот недавно христианнейший король государства со странным названием Речь Посполитая Сигизмунд III, но вот захватить и удержать земли и города пока никому не удавалось. А ему…
Принцесса замерла, припомнив, каким предстал перед ней царь московитов. Высокий, стройный, с аккуратно подстриженной бородкой, и в то же время сущий дикарь в лохматых и совсем почти ничем не украшенных меховых одеждах… которые, однако, подчеркивали его мужественную фигуру. А вокруг возвышались на конях его великолепные рыцари в сверкающих доспехах. С одной стороны, вроде и похоже на то, как она себе представляла. А на самом деле все совсем, совсем по-другому… И совсем он не старый, как говорила эта несносная Мариетта де Сен-Шамон… ну то есть старый, конечно, но по нему этого совсем не видно. Неужели он будет ее мужем?
Генриетта Мария тихонько вздохнула. Для этого ей, как истинной католичке, надлежит вырвать его из тенет греха и мрака, в коих он пребывает, будучи ортодоксом, и привести к свету истинной католической веры, так же как увидел свет истинной веры и ее отец, тоже изначально пребывавший в ереси… ну так ей все время говорят кардинал Джеронезе и отец Бартоломео. И она непременно сделает это. И даже вовсе не потому, что он ей понравился, нет. Просто долг каждого истинного христианина — сделать все для спасения ближнего своего. А спасение возможно только лишь в лоне истинной, католической церкви, возглавляемой наместником Бога на Земле светочем веры папой… Но тут ее отвлекло от размышлений еще одно соображение, внезапно возникшее в ее прелестной головке.
— А почему мы должны в le vozok, а не в карете?
— Ну не знаю, ваше высочество, спросите у этой русской. — Камеристка махнула рукой в сторону старушки, которая была представлена ей при заселении в эти les palat как старшая над русскими слугами.
Она носила странное имя, что-то вроде Syumbike, и вроде как когда-то была няней самого царя. Впрочем, у русских вообще странные имена. Ol-ga, Dom-na, Gla-sha, Ly-sha… и вообще они очень странные. Год назад ее жених прислал ей шесть молодых русских дам, дочерей русских графов, кои носили здесь название le boiarin, которые должны были стать ее фрейлинами. Так они первое время категорически отказывались надевать французские платья, заявляя, что это sramno, а даже легкий флирт вгонял их в жуткую краску и понуждал к паническому бегству. Ну прямо крестьянки какие-то, а не представительницы высшего света. Впрочем, чего еще ожидать, если, как позже выяснилось, они все время сидели в своих les terem, выходить откуда им разрешалось только лишь в церковь и непременно в сопровождении дуэний, именуемых здесь la mamka. Сейчас они, конечно, слегка пообтесались, но все равно… хотя фрейлинами они были старательными. И о ее будущем женихе рассказали многое, очень лестное, прямо скажем. Он здесь считался прямо отмеченным Богом. А это означало, что если она, Генриетта Мария, сумеет убедить его принять истинную веру, то вся страна непременно последует за своим государем… А она сумеет!
Принцесса гордо вскинула головку и бросила в зеркало горделивый взгляд. Да… она сумеет! Она понравилась русскому царю, принцесса увидела это в его глазах, когда он встречал ее у того земляного вала со стеной, что окружал его столицу. А женщина может сделать с мужчиной, которому она понравилась, практически все. Ну так говорили ей старшие и намного более опытные дамы…
Однако действительно стоит поинтересоваться, почему они должны ехать в этом тесном le vozok, а не в просторной и удобной карете? Принцесса нахмурила лобик и старательно задала вопрос на русском языке. Несмотря на то что можно было бы и не напрягаться, а позвать кого-нибудь из ее русских фрейлин, которые сейчас так же поспешно наряжались и приводили в порядок прически в соседних комнатах. Они уже довольно сносно болтали по-французски. Но она сама приняла решение в России стараться больше говорить по-русски. Надо же изучить язык своего будущего народа… Тем более что дома, во Франции, она уже начала учить этот язык. Сначала с фра Диего, которого нашел ей отец Бартоломео, иезуитом, долго прожившим в Польше, где он и сумел научиться этому, как выяснилось, весьма сложному языку, а затем, когда прибыли эти фрейлины, уже с ними. Но во Франции она продвинулась не очень, как-то все время что-то отвлекало, а вот когда они сошли с корабля в русском порту, Генриетта Мария взяла за правило приглашать в свою карету по одной русской фрейлине и практиковаться с ней в языке, расспрашивая ее обо всем, что видела из окна кареты. Как, впрочем, и ее брат. Хотя она была не уверена, что он с фрейлинами занимался у себя в карете именно изучением языка…
— Да ведь это, государыня-царевна, — отозвалась старушка, закутанная в платье и платок до самых бровей… а она-то считала, что так обычно укутываются только мусульманки, — эвон ваши колымаги-то высокие какие. А улицы у нас на Москве круты, узки, ненароком завалитесь… да и теплее в возке-то. Пока в вашей колымаге-то надышишь…
Принцесса некоторое время стояла, морща лоб и переводя все, что ей сказали, а затем радостно улыбнулась и сообщила камеристке:
— Она говорит, что здесь крутые и узкие улицы и… я не все поняла, но вроде как в нашей карете почему-то плохо дышать… — Конечно, говорить об этом камеристке не было никакой необходимости, но принцессе необходимо было с кем-то поделиться своим успехом в деле дешифровки столь сложного языка.
В этот момент в дверь ее la palat постучали. Старушка тут же порскнула к двери и, приоткрыв ее, вгляделась в щель, потом поджала губы и, покачав головой, нехотя распахнула дверь. В комнату, шелестя роскошным платьем, стремительно вошла графиня д’Обри, которой королева поручила присматривать за дочкой и быть ей подругой и наставницей. Графиня была почти на десять лет старше принцессы и в совершенстве владела искусством шикарного луврского флирта. За время путешествия она, несмотря на присутствие мужа, успела соблазнить начальника сопровождавшего их конвоя лейтенанта королевских мушкетеров шевалье де Бресси, потом маркиза д’Аренкура, капитана корабля, на котором они плыли, и… того русского, что подвизался при дворах ее матери и ее брата, со смешным именем мсье Trifon. Он сопровождал их посольство из Парижа. После чего сообщила принцессе, что он является соучеником русского государя. Поэтому Генриетта Мария с братом начали попеременно приглашать его в свои кареты и однажды даже поссорились из-за того, в чьей он поедет прежде, но ничего особенно нового про своего жениха Генриетта Мария не узнала. Приблизительно то же он уже рассказывал ее матери в те времена, когда этот союз еще обсуждался…
— О, моя принцесса, вы выглядите просто изумительно! Клянусь, к вашим ногам свалятся не только все русские, которым достанет счастья вас увидеть, но и все медведи в их лесах!
— Ой, Мадлен! Вы выглядите очень довольной. Уже успели еще кого-нибудь соблазнить? — рассмеялась принцесса.
— О нет! — Графиня лукаво покачала головой. — Пока — нет! Но я уже наметила объект для атаки. Видели того дюжего русского, что стоял за спиной вашего жениха?.. Ну такой высокий, белокурый красавец. Представьте себе, это ближайший родственник царя и его самый знаменитый генерал. Князь… э-э-э, Skopin-Shyiski… Его зовут Михаил… как одного из архангелов. Это очень, очень интригующе… — И графиня шаловливо рассмеялась.
Принцесса погрозила ей пальчиком:
— Когда-нибудь Бог вас накажет, Мадлен. И будет прав. Нельзя быть такой… непостоянной.
Но в ее голосе невольно промелькнуло нечто вроде зависти. Нет, сама принцесса еще никогда, нигде и ни с кем… да и пока, если честно, не слишком-то и хотела… ну почти… Но ведь это было еще до того, как она была помолвлена, а тот юный виконт был таким, такой… Нет, все, прочь, прочь эти воспоминания! Она добрая католичка и приехала к своему жениху. Тем более что на самом деле ничего и не было. Только девичьи мечты…
— А зачем еще жить? — легкомысленно взмахнула рукой графиня. — Лишь любовь делает жизнь волнующей и привлекательной!
В этот момент камеристка закончила наконец подшивать подол. За время дороги принцесса слегка вытянулась, поэтому платье и пришлось подгонять по фигуре. А в комнату принялись одна за другой входить ее фрейлины. И русские, и француженки. Это означало, что все уже одеты, причесаны и можно отправляться на пир.
Le vozok действительно оказался ужасным. Из-за пышного платья Генриетта Мария с трудом пролезла в дверцу, а внутри оказалось так узко и тесно, что более никто не поместился. А она рассчитывала проехаться до царских les palat вместе с графиней, чтобы обсудить с ней кое-какие уловки и женские хитрости. И еще, несмотря на меха, сначала оказалось жутко холодно. Но затем выскочившая вслед за ней на улицу старушка укутала ей ноги лежащей на полу меховой полостью и накинула поверх тех мехов, что Генриетта Мария взяла с собой, еще целую гору меха, и принцесса, к своему удивлению, согрелась. И всю дорогу с любопытством глазела по сторонам сквозь маленькие окошки из пластинок слюды, вставленных в свинцовый набор. Странно, в Париже слюда черная, и ею кроют крыши, а здесь — прозрачная, и ее вставляют в окна…
Пир оказался довольно скучным. Ну не то чтобы совсем, все-таки там выступали русские уличные артисты les skomorohi с дрессированным медведем. Но не было никаких танцев. И, как ей удалось выяснить у мсье Trifon, не будет. Все будут только есть и пить. Причем, к удивлению Генриетты Марии, и сам царь, и все его придворные очень ловко владели вилкой и ножом. А фра Диего рассказывал ей, что русские вилки и ножа не знают, едят руками и лишь для жидкой пищи пользуются деревянными ложками… А вот пахло от них действительно довольно странно — не ароматными маслами, а… мытым телом. Неужто они действительно, как рассказывал фра Диего, в темноте своей множат болезни и хворости и часто моют тело? Вот и еще одно направление улучшения нравов этой пока еще погрязшей в дикости страны — внушить им пагубность частого мытья. Генриетта Мария тихонько вздохнула. Русская природа нанесла ей страшный удар. Из-за этих ужасных морозов в ее платьях напрочь передохли все вши, поэтому она была вынуждена оставить в своих les palat все свои изящные вошницы. А ведь дамы при дворе говорили, что эта маленькая изящная вещица в любовной игре вполне заменяет веер…
Принцесса покосилась на Мадлен и досадливо сморщила носик. А, графиня-то взяла одну из своих и тонко делает вид, что морозы ей никак не помешали. Все-таки Мадлен настоящая мастерица флирта. Вон как изящно изобразила, что снимает с волос предмета своего внимания… Ого! Генриетта Мария удивленно вскинула брови. Вместо того чтобы лукаво усмехнуться тонкому, но совершенно понятному намеку графини на то, что она не прочь поискать вшей и на более интимных частях тела кавалера (иначе она либо не заметила бы, либо просто указала бы собеседнику на вошь, не став снимать ее собственноручно), русский князь внезапно подпрыгнул на лавке и, густо покраснев, максимально отодвинулся от графини. Мадлен несколько мгновений озадаченно смотрела на него, а потом очень поощряющее улыбнулась. Но тот покраснел еще гуще и спустя некоторое время, улучив момент, покинул пир. Когда графиня обнаружила его отсутствие, она была явно шокирована. Ну как же, не сработала одна из ее наиболее безотказных уловок…
А потом все пошли на улицу смотреть русскую народную забаву — борьбу с медведем. Царские ловчие поймали по окрестным лесам дюжину огромных зверей, и эти странные сумасшедшие русские выходили бороться с ними вообще с голыми руками! Это было так страшно! Но так волнующе! Генриетта Мария уже несколько раз участвовала в королевских охотах во Франции, но там охотники всегда были вооружены как минимум копьем, а здесь…
Нет, на пасти у всех медведей были надеты прочные кожаные намордники, но когти никуда не делись. А ударом тяжелой лапы, как пояснил ей оказавшийся поблизости мсье Trifon, медведь способен переломить хребет лошади. Русские же отважно бросались вперед и, обхватив медведя руками, начинали сами ломать его, рыча при этом ничуть не тише медведя. Борьба обычно заканчивалась тем, что медведя опрокидывали на спину, после чего просто отпускали. Обессиленный мишка принимался ловчими и, потешно мотая головой и обиженно взрыкивая, возвращался в клетку. А мокрый и шатающийся от усталости победитель в разодранном медвежьими когтями тулупе, покряхтывая, шел к толпе зрителей, где ему тут же жаловали взамен пришедшего в негодность тулупа меховую шубу с царского плеча. Все было нормально до тех пор, пока против очередного медведя не рискнул выйти шевалье де Бресси. На первый взгляд он ничем не уступал тем русским, которые боролись с медведем до него, — лейтенант королевских мушкетеров был никак не менее высок и могуч. И успел до сего момента посмотреть уже десять схваток. Так что, как надо действовать, он вполне представлял. Но…
В тот момент, когда де Бресси бросился к вставшему на задние лапы медведю, тот внезапно качнулся вперед и свирепо рыкнул прямо в лицо французу. От неожиданности де Бресси отшатнулся и не успел как следует обхватить огромную тушу. И медведю хватило места для удара своей чудовищной лапой, отчего гиганта де Бресси, одетого в тяжелый тулуп, отшвырнуло шагов на десять. А в следующее мгновение медведь ударом лапы сорвал намордник…
Все, что случилось потом, на всю жизнь врезалось в память Генриетты Марии. Русский царь заорал:
— Козьма, рогатину! — и бросился вперед, крича: — Прочь! Я сам! — размахивая при этом откуда-то появившимся у него в руке тяжелым копьем с длинным и широким наконечником.
Принцесса завизжала от ужаса. Но царь даже не обернулся. Он с размаху вогнал острие копья в зад рвавшего де Бресси медведя. Тот взревел и молниеносно, как будто был весом с кошку, развернулся к царю. А царь сорвал с головы шапку и швырнул ему в морду. Медведь взревел и поднялся на задние лапы, запрокидывая голову и озираясь. Царь резким движением вогнал наконечник копья ему в грудь, после чего быстро опустил затыльник и упер его в землю, да еще придавив ногой. Медведь взревел и качнулся вперед, всей своей огромной тушей насаживаясь на копье. Копье затрещало. Генриетта Мария снова отчаянно завизжала и… потеряла сознание.
В себя она пришла на какой-то кровати. Она лежала в платье, укрытая меховой полостью, а рядом сидела Мадлен и держала ее за руку. Услышав ее вздох, графиня склонилась над ней и встревоженно спросила:
— Как вы, дитя мое?
Принцесса несколько мгновений непонимающе смотрела на графиню, а затем в ее памяти внезапно всплыли последние увиденные ею мгновения борьбы с медведем, и она судорожно стиснула руку своей наставницы.
— Мадлен, как он? Он жив?
— Не волнуйтесь, принцесса, — Мадлен пренебрежительно взмахнула свободной ручкой, — жив и даже не сильно ранен. Его спасла эта толстая русская одежда — le tulup. Медведь только слегка подрал его когтями, а так все…
— Но на нем же не было никакого тулупа! — изумленно прошептала принцесса.
— О ком это вы? — удивленно спросила графиня, а затем понимающе кивнула. — А, вы о царе? Не беспокойтесь. На нем нет ни царапины. Я говорила о де Бресси…
— Ах, при чем здесь де Бресси! — Принцесса облегченно выдохнула.
Мадлен окинула ее проницательным взглядом.
— Похоже, дитя мое, вы на грани того, чтобы влюбиться в этого русского дикаря.
Щечки принцессы порозовели.
— О чем вы, Мадлен?
— О-о, не лгите мне. Я же вижу. — Графиня мечтательно закатила глаза. — О да, в такого можно влюбиться. Он настоящий дикарь! И настоящий рыцарь…
— Мадлен! — рассерженно воскликнула принцесса, садясь на кровати.
Графиня рассмеялась.
— О, не волнуйтесь, дорогая. Я вовсе не претендую на вашего жениха. И вообще, флиртовать с королями, конечно, довольно волнующе, но… довольно опасно. Тем более там, где замешана la politik. Но я должна вас предупредить. Если вы влюбитесь, то вам вряд ли удастся сделать то, чего так желают получить от вас кардинал и папа.
— Почему?
— Потому, дитя мое, что из двоих всегда один ведет, а другой подчиняется. Так вот, подчиняется всегда только тот, кто влюблен. Им  вертят как хотят, а он способен лишь покорно следовать за предметом своей страсти. И упаси нас с вами Бог оказаться в таком положении.
— Почему? — вновь спросила принцесса.
— Потому что мужчины безжалостны! — страстно произнесла графиня. — Он дики, неукротимы и совершенно несносны. Они все время заняты своими делами. И подчинить их себе женщины могут только одним способом — влюбив их в себя. Привязав к себе этой любовью, будто поводком. Но при этом они сами должны оставаться в душе холодными и расчетливыми. Так было и так есть от времен Елены Троянской и до нашего скучного времени. И так будет в веках… уж можете мне поверить.
Принцесса некоторое время молчала, а затем тихо спросила:
— Но разве нельзя любить… вместе?
— Нет, — жестко ответила Мадлен. — Любит всегда кто-то один. А второй лишь позволяет себя любить. Запомните это накрепко.
— Но ведь Тристан и Изольда…
— И чем они закончили? — жестко отозвалась графиня. — Вспомните, принцесса, чем заканчиваются все эти рыцарские баллады о великой и неземной люб… — Но окончить мысль она не успела, потому что в дверь покоя осторожно постучали. Мадлен тут же встрепенулась, торопливо оправила платье и, приняв эдакую немного кокетливую позу, с легким придыханием произнесла: — Можете войти!
Дверь отворилась, и в покой вошел кардинал Джеронезе, а следом за ним… он . Генриетта Мария мгновенно порозовела, но затем ей на ум пришли последние поучения Мадлен, и она сердито выругала себя мысленно. Нет-нет, она не должна, не будет… Но тут он  улыбнулся и заботливо спросил на латыни:
— Как вы себя чувствуете, ваше высочество? Вы так нас всех напугали…
Напугала? Генриетта Мария несколько удивленно покосилась на графиню. В Лувре благородные дамы лишались чувств по дюжине раз на дню. Это считалось признаком тонкой душевной организации и, наоборот, несомненным достоинством, однозначно подтверждающим знатность и утонченность дамы. Нет, все знали, что большинство случаев было простым притворством, но тем более ценились те, кто действительно был способен по-настоящему лишиться чувств…
— Благодарю вас, сир. Мне уже лучше, — скромно потупив глазки, отозвалась принцесса. Латынь она знала.
— Принцесса происходит из знатнейшей семьи. Ее предки по отцу правили Францией, а предки ее матери дали христианскому миру нескольких пап. Поэтому, ваше величество, вам следовало учитывать, что юная дама обладает очень тонкой душевной организацией, — спесиво возгласил кардинал, также на латыни.
Графиня д’Обри изменилась в лице. Принцессе и самой стало не по себе. Вот уж спасибо, ваше высокопреосвященство, расхвалили, будто породистую лошадь на торгах. Всю родословную выложили…
— Я непременно это учту, — вежливо отозвался он . А затем вновь повернулся к ней. — Не надобно ли вам чего? Может быть, опять прислать доктора?
— Нет-нет, я уже совершенно в порядке… — поспешно отозвалась принцесса и тут же поймала осуждающий взгляд Мадлен, мгновенно припомнив один из ее уроков, когда она наставляла ее в том, что женские слабости являются лучшим инструментом управления мужчиной. Мужчина должен быть приучен к тому, что, как только женщине становится плохо, он должен бросать все свои дела и становиться перед ней на задние лапки…
Но все равно было уже поздно что-то менять, тем более что… Тут Генриетта Мария бросила на него  внимательный взгляд. Она не уверена, что с ним  это пройдет. Он такой сильный, спокойный, скорее норманн, чем француз, итальянец или англичанин. Ну… какими она этих норманнов представляла.
— Что ж, тогда, я думаю, нам, мужчинам, — он сделал едва заметный акцент на последнем слове, — стоит покинуть принцессу и дать ей возможность восстановить силы.
Генриетта Мария рефлекторно бросила на него умоляющий взгляд, просивший: нет, подожди, не уходи, ну побудь еще немножко, — но тут же испугалась своего душевного порыва и потупилась. А кардинал и здесь все испортил.
— Да, конечно, идите, ваше величество. Я же — духовное лицо и обязан находиться рядом со страждущими столько, сколько им будет необходимо…
Принцесса прикусила губу и бросила на кардинала полный ярости взгляд. Как же, необходимо… Да лучше бы удалился этот напыщенный индюк, а он  остался! И испугалась своих мыслей. Нет-нет, нельзя так думать, кардинал Джеронезе — посланец самого папы. Он очень достойный и… Додумать мысль она не успела. Потому что он  вежливо поклонился ей и сказал:
— Что ж, в таком случае я оставляю вас и… Графиня, — повернулся он к Мадлен, которая тут же приняла кокетливую позу, — если вам что-нибудь понадобится, слуги будут ждать за дверью.
— Благодарим вас, сир, — своим самым завлекающим голосом отозвалась Мадлен, заставив принцессу сердито насупиться.
А он  еще раз поклонился и двинулся на выход. Но у самой двери остановился и, бросив взгляд на принцессу, внезапно улыбнулся и… как-то эдак лукаво подмигнул ей: держись, мол, и, если что, зови, помогу. После чего вышел из покоев.
Кардинал ничего не заметил, потому что в этот момент смотрел на Генриетту Марию, с нетерпением ожидая, когда наконец закроется дверь и он сможет приступить к своим наставлениям. А принцесса почувствовала, как ее щеки вновь наливаются румянцем. Но ничего не могла с этим поделать…
— Отлично, дитя мое, просто отлично! — возгласил кардинал, едва они остались в комнате втроем. — Этот московит явно очарован вами! Вон как засуетился, когда вы лишились чувств. Немедленно послал за врачами, велел взять вас на меховой полог и нести в его личные покои. Да и сам тоже вцепился в угол…
— В его покои?! — одновременно вскричали обе женщины и сразу же принялись оглядываться.
— Ну да, ну да — он так и повелел, — удовлетворенно кивнул кардинал. — Отец Зешко знает русский, и он переводил мне… Но я не об этом. Нам надобно обсудить, как лучше…
— Ваше высокопреосвященство, — мягко прервала его Мадлен, — принцесса еще слаба. Ей необходим покой. Я бы просила вас немного повременить с наставлениями, до тех пор пока она не восстановит силы.
Кардинал осекся и недовольно воззрился на Мадлен. Потом перевел взгляд на принцессу. Генриетта Мария ответила ему таким страдальческим и опустошенным взглядом, какой только смогла изобразить. Кардинал нахмурился, но нехотя кивнул.
— Ах да, конечно… Вам требуется мое участие, дитя?
— Нет, ваше высокопреосвященство, — слабым голоском отозвалась принцесса. — Я чувствую себя нормально. Только вот слабость…
— Тогда поговорим позже. Отдыхайте. — И кардинал также покинул покои.
Едва за ним закрылась дверь, как Мадлен вскочила и принялась вертеть головой, пробормотав:
— Конечно, грех обманывать столь высокопоставленное духовное лицо, но у меня уже везде свербело от желания как следует здесь осмотреться. Хм… а он весьма скоромен. Не сказала бы, что это настоящие королевские апартаменты…
— А что это? — робко спросила Генриетта Мария, указав в дальний угол, где под потолком были закреплены какие-то странные портреты на деревянных досках, многие из которых были в рамах из серебра и даже золота.
— Это иконы, дорогая, — наставительно произнесла Мадлен. — Они заменяют русским распятие. Вот именно здесь ваш суженый молится на ночь… Кстати, — Мадлен весело подмигнула принцессе, давая понять, что и она заметила подробности его  ухода. — Советую вам хорошенько изучить кровать. Ибо именно на ней вам царствовать.
— Изучить? — Генриетта Мария озадаченно огляделась.
— Ах да… — графиня весело рассмеялась, — бедняжка. У вас же в этом пока никакого опыта. Знаете, почему большинство из нас, женщин, предпочитают принимать любовников в спальне? Просто на своей собственной кровати любая из нас становится совершенно неотразимой. Это очень важно — точно знать, каково расстояние до спинки, можешь ли ты в момент вот этого порыва страсти вытянуть ножку и насколько изящно ты способна изогнуться, когда распаленный мужчина уже вдавил тебя в подушку… О-о, дитя мое, вы покраснели… Ну будет, будет, такие хитрости рано или поздно осваивает любая женщина. К тому же вы сейчас в постели вашего жениха, то есть, по существу, в вашей собственной. Так пользуйтесь моментом. И… я бы советовала вам сказаться совсем слабой и остаться в этой кровати на ночь.
— Но… где же будет спать он?
Мадлен легкомысленно махнула рукой:
— Ах, не думайте об этом! В любом королевском дворце достаточно покоев, чтобы… А это что за дверь?
Графиня потянула небольшую дверцу, притаившуюся за высокими шкапами в дальнем конце покоев, а затем скользнула в дверной проем, и тут же послышался ее голос:
— Хм, интересно… какие-то металлические штучки… и вот еще, и… — Она вдруг отчаянно завизжала.
Генриетта Мария вздрогнула и, вскинув стиснутые кулачки к груди, испуганно замерла. А в распахнувшуюся с грохотом дверь покоев ввалились люди, которые ошеломленно замерли, изумленно уставившись на выскочившую из загадочной комнатки насквозь мокрую графиню.
— О боже, — испуганно произнесла она, — что это?
— О, это всего лишь douche , графиня, — раздался голос мсье Trifon.
Принцесса оглянулась. Среди полудюжины тех, кто ввалился в покои, оказались этот русский и ее брат. Остальные, похоже, были слуги.
— Оно… оно зарычало, а потом обдало меня водой… горячей.
— Ну да, это механизм, предназначенный для мытья. Неудивительно, что в нем есть горячая вода.
— Но оно рычало…
Мсье Trifon пожал плечами.
— Видимо, эти звуки издает вода, когда льется по трубам.
Мадлен подняла руки и обхватила себя за мокрые плечи.
— Я… мне холодно. И я должна переодеться.
— Прошу следовать за мной, сударыня, — галантно поклонился мсье Trifon.
Когда графиня покинула покои, Гастон жестом отослал слуг и присел на край кровати.
— Как ты, сестренка?
— Ничего.
Но брат ее не слышал.
— Представляешь, — воскликнул Гастон, — он свалил этого медведя одним ударом! Пеший! И без собак!!! Я не знаю никого, кто мог бы повторить такое! Да… Как ты?
Генриетта Мария улыбнулась и потрепала своего братика по волосам.
— Все хорошо.
— Я уже послал за твоими вещами.
— За вещами? Зачем?
— Ну… царь сообщил, что ты можешь остаться в его покоях на ночь. А он сам уехал ночевать в какую-то пригородную деревню. В это… как его, Kolomenskoe. Там у него еще один дворец. Только деревянный…
Уже ночью, лежа в широкой кровати под толстым, но очень теплым медвежьим пологом, Генриетта Мария внезапно поймала себя на том, что настороженно прислушивается к своим ощущениям. К тому, как пахнет эта кровать, подушка, что чувствует кожа, касаясь белья, которое еще недавно касалось обнаженной кожи сильного и храброго мужчины, способного один на один расправиться с разъяренным зверем. Властвующего над огромной и дикой страной. И… такого красивого. А затем с каким-то внутреннем трепетом поняла, что… ей нравится быть в этой кровати. С этим она и заснула.

9

— Господу помолимся…
Я сидел на царском месте, смотря прямо перед собой. Чуть впереди, шагах в трех и немного правее, стоял патриарх, который и вел службу. Справа возвышался Мишка, а чуть далее виднелась гордая фигура митрополита Гермогена. Кроме того, в Успенском соборе присутствовали главы всех делегаций православных церквей, прибывшие на диспут. Даже униатской. Хотя Гермоген поначалу возражал…
Московский диспут по вопросам веры начался с грандиозной православной литургии. Католики провели свою, оборудовав походную церковь в одной из предоставленных их делегации палат. Кардинал Джеронезе было потребовал, чтобы для них построили костел, хотя бы деревянный, но я на это не согласился. Даже под угрозой того, что делегация папы немедленно покинет Москву и увезет с собой мою невесту. Впрочем, подобными взаимными наездами и претензиями как раз и были заполнены все три недели подготовки к диспуту. А кроме того, дрязгами между знатью, подготовкой Грановитой палаты и тучей всяческих развлечений и увеселений, от которых я уже настолько устал, что был совершенно счастлив, что все наконец закончилось. Нет, не привык я к столь долгим празднествам, пирам и охотам. Ну это как в моем времени, когда я с очередной пассией улетал куда-нибудь на Мальдивы или Карибы, то уже через пять-шесть дней начинал потихоньку звереть от совершенно непродуктивного убивания времени. А ведь перед полетом обычно уже просто мечтал о возможности какое-то время ничего не делать… Здесь же я никогда не позволял втянуть себя в круговерть празднеств более чем на два-три дня. Ну до сего времени…
Первый день был посвящен тому, что высокие диспутирующие стороны изложили свои позиции. Строго и спокойно. Каждая по очереди. Оная была определена жребием, который тянули патриарх и кардинал. Позицию Русской церкви определено было излагать первой. Кардинал нахмурился, а вот в его делегации сей факт, наоборот, вызвал всяческое оживление… И кто ж его такого назначил главой? Или в Риме все-таки предполагали, что из этой затеи все равно ничего не получится, и спихнули сию почетную обязанность на кого ни попадя, заранее определив будущего козла отпущения? Да нет вроде. Судя по тем досье, что прислали мне мои ребята из Ломбардии, Вены и Речи Посполитой, команда подобралась серьезная. Основу ее составляли иезуиты, но были и светила риторики и полемики из других орденов и даже напрямую из Ватикана. Причем большая половина — профессура итальянских, французских, немецких и испанских университетов. Короче — зубры… Может, просто чей-то выкормыш… ведь ни один из правителей, каким бы абсолютным монархом он себя ни изображал… ну там «Государство — это я» и так далее, не может быть всегда и во всем свободен в выборе. Вот и тут папу вежливо «попросил» некто, кому он просто не смог отказать…
Ладно. Дело не в нем. Кардинал мог лишь немного помочь нашей команде, дела у которой обстояли, как я и предполагал ранее, прямо скажем, не очень. Так что приходилось работать с судьями. Ну… братика моей невесты мы практически перетянули на свою сторону. Этот сумасшедший молодой человек носился по оврагам и буеракам вместе с Мишкой и самозабвенно травил зверя. Слава богу, в этом времени пока нет «зеленых», а то Москву точно заполнили бы стотысячные толпы разъяренных защитников дикой природы… А Мишка его вообще очаровал рассказами о Южной войне. Кроме того, Гастон пришел в полный восторг от подаренного ему набора кремневого оружия — пистолетов с новыми замками и ружья, которые наконец-то смогли довести до ума в пищальной розмысловой избе. Количество безосечных выстрелов было доведено на серийных образцах до вполне приемлемой цифры в тридцать — тридцать пять залпов. Потом начинались осечки, и замок необходимо было чистить. А образцы индивидуальной сборки могли дать и все пятьдесят. Вследствие новой технологии производства ствола путем навивки стальной полосы на оправку удалось повысить его прочность и достичь того же убойного действия при гораздо меньшем калибре. Причем настильность траектории и дальность эффективного огня довольно заметно возросли. Так что эти ружья теперь могли обеспечить поражение одиночной цели обученным стрелком на дистанции не менее ста шагов, а дальность залповой стрельбы по групповой цели достигла чуть ли не двухсот шагов. Затем кучность резко падала. Но даже это обеспечивало увеличение практически в два раза дальности эффективной стрельбы на поле боя. А заметное снижение веса ружья вследствие уменьшения калибра позволило вести огонь не только с упора, но и при необходимости с руки. Ну и вообще изрядно облегчить стрельца, одновременно увеличив носимый им боезапас. Еще одним усовершенствованием был приклад нового образца, в котором любой мой соотечественник моментом узнал бы слегка огрубленный и чуть более массивный приклад охотничьих ружей (а куда деваться — с охотничьими ружьями в рукопашную не ходят). И вот это было единственным усовершенствованием, к которому я приложил если не свою руку, то хотя бы язык. Все остальное Акимовы ребята допетрили сами. Чес-слово.
Так что Гастон уже был наш… Я, конечно, понимал, что подаренное мною ружье сразу же по возвращении герцога домой станет предметом тщательного изучения в королевских оружейных мастерских… ну или где там у них во Франции делается оружие. Но перетянуть герцога Орлеанского на свою сторону я посчитал более важным, чем сохранить данное усовершенствование в секрете. Причем, по моим прикидкам, максимальный срок соблюдения данного секрета составлял максимум еще лет пять. Больше все равно не получится. К тому же не такой уж это и секрет. По внешнему виду кремневый замок был очень похож на таковые, изготавливаемые в Турции, причем уже давно. Все дело в том, что те были известны своей крайней ненадежностью. В нашем случае дьявол, как обычно, таился в деталях. В сорте металла. В технологии оттяжки пружин. В угле наклона и степени закалки ребер терки. И так далее… В общем, повторить все это в массовом масштабе в ближайшие пять лет вряд ли кому удастся… К тому же против Франции, если я правильно помню, мы не воевали где-то года до тысяча восемьсот пятого, что ли, до коего еще почти сто восемьдесят лет. Так что пусть французы слегка продвинутся в этом направлении, нам это ничем не грозит… вроде бы. Да и не во всем они продвинутся. Скажем, для того чтобы выйти на приемлемую по себестоимости технологию изготовления тех же прикладов и ложа, им придется сначала разработать аж три вида станков… а вот эти  технологии я старался прятать так далеко и сурово, как только мог. А с оружием… да пусть балуются.
А вот с остальными все было не так просто. Поляков нам на свою сторону не склонить ни в каком случае. Они и так в бешенстве от того, что столь важное международное событие, как диспут по вопросам веры, проходит под, так сказать, эгидой русского царя. До сих пор подобные вопросы обсуждались, как правило, лишь на Вселенских соборах. Немцев… ну они все ж таки католики. По большей части. И сейчас вовсю давят у себя в империи протестантов. У них вроде как также полное непрохонже. Однако граф Ольмшуц, глава имперской делегации, очень активно меня обхаживает на предмет нового союза. На этот раз против их собственных протестантов и их возможных союзников, при этом весьма недобро поглядывая в сторону Франции… Я-то хрен теперь пойду на союз с ними, после того как они меня так подставили в Южной войне, но графу об этом знать совершенно не обязательно. Поиграем. Шведы… те тоже, пожалуй, не на моей стороне. Но назвать их противниками я бы все-таки не решился. Протестанты как-никак… С англичанами тоже все сложно. Хотя Бэкон с ними работает очень активно. Так что еще посмотрим. А вот голландцы однозначно за меня. Если мои диспутанты не облажаются совсем уж публично, есть гипотетический вариант свести дело к почетной ничьей, поскольку «мнения судей разделились». Но все зависит от них. Ну не мне же в диспут вступать? Нет, абсолютным лохом в вопросах веры, как многие мои бывшие соотечественники, при этом гордо именующие себя православными, я уже не был. Но лезть в теологическую дискуссию… упаси господь! К тому же у меня и своих дел много. Мне вон еще надо к окончанию диспута окончательно очаровать мою принцессу, чтобы она в индивидуальном порядке согласилась принять православие…

Следующие несколько дней споры шли по нарастающей.
— Да сказано в Евангелии: «Видевший Меня, видел и Отца». Что однозначно доказывает…
— Подобно николаитам позволяют браки служителям алтаря…
— В Евангелии от Иоанна ясно сказано: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины…»
Подавляющее большинство судей на этих диспутах откровенно скучали, и только в той части палаты, которая была отведена под церковные делегации, вовсю бурлили страсти. Я также пользовался моментом, чтобы развлекать мою невесту. Ее место в палате было отдельно от остальной французской делегации, и она сидела рядом со мной. Я выбил это право из кардинала Джеронезе в ответ на признание латинского языка основным языком диспута. Поскольку это был единственный язык, которым владели и все диспутанты, и подавляющее большинство судей, данное положение почему-то казалось господину кардиналу совершенно очевидным. Однако я развеял его иллюзии и даже повергнул в полную прострацию, заявив, что, так как мы находимся на территории России, языком диспута будет русский. А всем, кто его не знает, будет предоставлено необходимое количество толмачей. Похоже, именно прострацией и было вызвано согласие кардинала выпустить мою невесту из-под охраны своих цепных псов, приставленных к ней сразу после того происшествия с медведем, хотя бы на время диспута. Все остальное время я постоянно наблюдал поблизости от принцессы как минимум троих-четверых святых отцов.
Наконец где-то к шестому дню чаша весов мало-помалу стала склоняться-таки на сторону делегации Святого престола. Сначала это было не слишком заметно. Ну подумаешь, православная галерка все чаще и чаще начинала взрываться криками, вступая в полемику вместо слегка растерявшегося выступающего. Или наши полемисты все чаще выходили против одного из католиков по трое-четверо подряд, что означало, что у них гораздо быстрее исчерпываются аргументы. Нет, никакого отношения к истинности посылов и точности аргументов это не имело. Просто в делегации Святого престола, как я и предполагал, оказались более опытные полемисты, способные запутать оппонента, завести его в дебри софистики, заставить сбиться, потерять нить… В конце концов, Римская церковь вела активную полемику с протестантами уже более ста лет, да и вообще практика публичных дискуссий была в ней широко распространена. Православные же серьезно срались исключительно между собой, скажем, во времена противостояния нестяжателей и иосифлян, или вот только что…
А потом это стало очевидным не мне одному. И грянул гром…
В тот момент сидевшая рядом со мной Генриетта Мария, также наконец-то уловившая, что представители Святого престола одерживают верх, и до того момента не слишком прислушивавшаяся к уже не столько спорящим, сколько бранящимся святым отцам, внезапно замерла, навострив ушки. А спустя минут пять, радостно улыбнувшись, повернулась ко мне.
— Теперь вы видите, ваше величество, что католический канон воистину единственно верен.
И тут меня взяла такая злость… Причем не столько даже на католиков, а на своих. Просто… нет, ну как мне про срам или благолепие втирать или там друг с другом лаяться, едва раскол не учинив, — это, значит, можем, а как латинянам отпор дать — так кишка тонка? И я, даже не слишком поняв почему… ведь ну совершенно не собирался же влезать, так что это было чисто спонтанное действие, вскинул руку.
Ее заметили не сразу. Доминиканец из числа подчиненных кардинала Джеронезе еще с минуту победоносно сотрясал воздух громкими пассажами, но игравший сегодня роль «судьи на ринге» граф Ольмшуц прервал его излияния движением руки и вежливо обратился ко мне:
— Вы желаете что-то сказать, сир?
Я вежливо кивнул, чувствуя, как у меня на скулах наливаются желваки.
— Я думаю, что мы должны предоставить слово нашему гостеприимному хозяину, — учтиво произнес граф, обращаясь к участникам диспута.
Ответом ему было согласное молчание.
— У меня вопрос, — начал я, поднимаясь. — Но прежде, чем его задать, я хочу уточнить некоторые моменты. — Я развернулся в сторону папской делегации. — Насколько я знаю, одним из строжайших требований католичества является непременный целибат духовного лица. Это так?
Ответил мне сам кардинал:
— Несомненно это так, ваше величество. И это является одним из основных наших…
Я не дал ему закончить:
— А что является определяющим в отношении Римской церкви к духовному лицу, нарушившему данное правило? Ритуал, проведенный либо нет церковью, после которого они начинают считаться  мужем и женой, или сам факт сожительства мужчины с женщиной и появления у оных совместных детей?
В римской делегации засуетились. Факты массового нарушения целибата высшими иерархами католической церкви, скажем, в той же Священной Римской империи германской нации, существенная часть князей которой были архиепископами, что совершенно не мешало им вести светский образ жизни, развлекаясь пирами, охотами и напропалую заводя любовниц, были общеизвестны. Так что к ответу на данный вопрос надо было подходить довольно осторожно. Однако кардинал твердо и однозначно ответил:
— Ну конечно факт. Нет необходимости совершать никаких ритуалов, если имеется сам факт сожительства и уж тем более наличие совместных детей.
— Тогда как мог Родриго Борджиа, кардинал-непот папы Климента III, человек, лично признавший и даже приблизивший к себе… да по существу правивший своей епархией, а затем и Римом вместе с сыном, Чезаре Борджиа, которого прижил с Ваноццей деи Каттеи еще во времена своего кардинальства, быть избранным папой Александром VI?
Это заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. В палате повисла абсолютная тишина. Все потрясенно смотрели на меня. Большинство были буквально ошарашены подобным заявлением. В этом времени люди уделяли не слишком много внимания изучению истории. Ну кому интересно знать, что там произошло в старое время? Прошло — да и хрен с ним. Даже изучая сочинения Галена и Гиппократа, люди слабо представляли, что и как происходило в те времена. Им казалось, что все было приблизительно так же, как и сейчас (что не так уж далеко от истины, но, конечно, не настолько близко, как им казалось). Недаром на картинах многих художников эпохи Возрождения античные или библейские герои зачастую предстают в средневековых одеждах. Ну не знали художники, в чем ходили люди в те времена, когда происходили легендарные события, да и даже если знали — это их просто не слишком волновало. А уж если некто могущественный, вроде Святого престола, желал что-то скрыть… это было похоронено прочно и, как казалось, навечно.
Казалось… Впрочем, на самом деле я узнал об этом тоже абсолютно случайно. Просто в один из приездов в Рим купил VIP-экскурсию под названием «Аптекарь Сатаны. Рим папы Александра VI Борджиа». Забавная такая экскурсия оказалась. Провезли по всем принадлежащим ему и его сыночку Чезаре дворцам, по набережным, с которых сбрасывались в Тибр отравленные и зарезанные этой парочкой люди. По местам, где они устраивали оргии. В том числе и на троих, вместе с дочерью одного и сестрой второго Лукрецией. Весьма свободные у них были отношения. Вполне в толерантном европейском духе…
Экскурсия мне тогда очень понравилась. Отлично прочищает мозги насчет демократической и издревле приверженной закону и правам человека Европы и вечно забитой, рабской и исполненной произвола власть имущих России. Кстати, как мне по секрету рассказал разоткровенничавшийся гид, которого я угостил роскошным обедом (итальянцы те еще халявщики), эта экскурсия пользуется гигантской популярностью у европейских сатанистов. Потому как они считают папу Борджиа своим. И назвал парочку имен. Я тогда чуть не подавился. Никогда бы не подумал… а считаются прямо-таки столпами борьбы за права человека. Книги пишут, статьи, на телевидении с разоблачениями выступают… вот ведь уроды!
— Э-э-э… — наконец-то вышел из оторопи один из иезуитов. — Мне кажется, ваше величество было введено в заблуждение некими людьми, кои…
— Нет, — я не дал ему закончить, — я знаю , что так и было. Более того, я знаю, что Александр VI снискал у римского народа, причем как среди черни, так и среди знати, не только прозвище Чудовище разврата, но и еще — Аптекарь Сатаны. — Я сделал короткую паузу и эдак угрожающе спросил: — Вам рассказать почему?
— Нет! — Голос кардинала сорвался на визг.
Его глаза были совершенно круглыми от изумления. Он совершенно не понимал, как, КАК этот русский варвар узнал то, что было надежно похоронено в подвалах замка Святого Петра?
Я медленно повернул голову. Моя невеста ошарашенно смотрела на меня. Что ж, нужный эффект достигнут. Надо его немедленно использовать.
— Я думаю, — медленно произнес я, обращаясь к графу Ольмшуцу, — сегодня я не получу ответа на заданный мною вопрос.
После чего величественно развернулся к моей принцессе и предложил ей руку. Она медленно, будто во сне, подняла и протянула свою. Что ж, я ее понимал. У девочки просто… рухнул мир. Папа — светоч веры, единственное воистину безгрешное существо на Земле, и… и… такое…
Мы вышли из Грановитой палаты через внутреннюю дверь. Уже в галерее я остановился и повернулся к моей принцессе.
— Это… правда? — совершенно безжизненным голосом спросила она. По-латински.
Я кивнул.
— Да, и еще не вся. Пусть таким  чудовищем был только Александр VI, среди тех, кто занимал престол Святого Петра, было много других, кто последовал ему… хотя бы в том, что я уже озвучил.
— Но… как?
В ее голосе послышалось отчаяние. Я забеспокоился. Похоже, она действительно искренне веровала. В пятнадцать лет вообще все чувства предельно искренни…
— Человек слаб, — я вздохнул, — а человек, загодя объявленный безгрешным, становится еще слабее. Ибо дьяволу легче затянуть его в свои подлые тенета, ведь он уже заранее лишен необходимости сдерживать свои грехи и похоти. Зачем, если он же уже  безгрешен? — Я сделал короткую паузу и добавил: — Именно потому наша, самая древняя, изначальная православная церковь, кою католики зовут ортодоксальной, никого, даже своего главу, не смеет объявить безгрешным. Понимаешь?
Девочка медленно кивнула. И я решился…
— Ты примешь православие, моя принцесса?
Генриетта Мария снова медленно кивнула, а затем, гордо вскинув подбородок, еще и произнесла вслух, причем по-русски:
— Да!
Я шагнул к ней и, обхватив ее за голову, прижал к своей груди.
— Тогда нам нужно будет расстаться. Ненадолго. На сорок дней. Тебе придется выдержать пост и подготовиться к крещению. Но зато потом мы снова встретимся, чтобы не расставаться уже никогда. Ты веришь мне?
И она опять ответила:
— Да!..

Скандал по поводу исчезновения принцессы затих, едва начавшись. Перед тем как отправиться в Подсосенский монастырь, где ей надлежало выдержать сорокадневный пост, моя принцесса написала письмо брату и короткую записку кардиналу. Так что после предъявления данных документов шум улегся.
Сорокадневный пост был некой уступкой наиболее жестко настроенному духовенству, но не безусловной. Хотя они пока об этом, вероятно, не догадывались. Ибо после своей свадьбы я собирался потихоньку начать смягчать жесткие местные нравы в отношении женщин. Давать приемы, устраивать балы. Потому что, во-первых, оно действительно было пора, иначе потом какой-нибудь очередной царь Петр точно начнет рубить бороды топорами и насильно одевать боярских и купеческих дочерей в европейское платье, поскольку без некой унификации правил и обычаев ни о каком плодотворном контакте с европейской цивилизацией и речи быть не может. Вот только, действуя подобными методами, обычно выплескивают с водой и ребенка, поражая насильно загнанную «в Европы» элиту презрением к собственным истокам. Уж лучше постепенно, как любая из европейских стран — от родины викингов до той же Франции. А в идеале вообще лучше как Япония. Которая теперь тоже вроде как совершенно полноценная и очень даже успешная часть эдакой «большой Европы», а поди ж ты, покорила почитай весь мир не только своими созданными в рамках этих самых воспринятых из Европы традиций и технологий автомобилями, телевизорами и холодильниками, но еще и исконно своей кухней, и карате, и кендо, а также кимоно, бонсай, хайку, оригами и многим другим… А мы чем — водкой, что ли?
Ну и, во-вторых, потому что моя принцесса без всего этого, скорее всего, зачахнет…
Кроме того, по дипломатическим правилам о свадьбе государя следовало известить заранее, дабы соседние государи могли бы прислать посольства, чтобы почтить высокопоставленного жениха и его невесту. Ну и, пользуясь случаем и добрым душевным состоянием соседа, разрешить кое-какие вопросы…
После моего выступления диспут резко сбавил накал. И хотя я теперь сидел молча, более не поднимая этот вопрос, но такая оплеуха, полученная стороной, уже вроде как считающей себя победительницей, не прошла втуне. И все последующие дни римская делегация скорее оборонялась. А вот мои ринулись в атаку. Правда, довольно слабо подготовленную и потому довольно быстро выдохнувшуюся. Поэтому к концу месяца диспут окончательно сошел на нет и, ко всеобщему удовольствию, был объявлен завершенным. Голоса распределились приблизительно так, как я и ожидал. Немцы и поляки присудили победу делегации Святого престола. Голландцы и англичане, которым после решения моей принцессы уже окончательно ничего не светило и которых сэр Бэкон обработал на все сто, — ортодоксам. Шведы воздержались. Я же объявил, что не получил убедительных доказательств однозначной верности позиции Святого престола, но с удовольствием выслушал все изложенные на диспуте мнения. А потому иду навстречу пожеланиям папы и дозволяю организовать в Москве иезуитский коллегиум. Ибо напрочь портить отношения со Святым престолом я не собирался. Конечно, с этим  папой они у меня испорчены, но папами, как правило, становятся люди в возрасте, обремененные болезнями. Я же еще человек относительно молодой, здоровый…
Я велел Игнатию собрать Архиерейский собор, что было довольно просто, ибо, во-первых, большинство церковных иерархов и так съехались на диспут, и, во-вторых, они и сами мечтали собраться, поскольку большинство из них от озвученного мною решения по поводу иезуитов встали на дыбы и жаждали чуть ли не порвать меня на холодец. Но я не дал им шанса это сделать. Потому что начал первым…
Сидим, значит, о вере и благодати размышляем, зеркала запрещаем, монастырские вотчины оберегаем. А как давать отпор презренным латинянам — так некому! Один царь за всех отдуваться должен! Писание знаем хуже, чем они! Жития тоже! Спор вести вообще не умеем. Университет хаем, а латинянам, кои все университетские дипломы имеют да кафедры в оных через одного возглавляют, — ничего противопоставить не можем. О сем думать надо! А не в книжные догмы глазами упираться. В сердцах да глаголе пламенном Бога имать! Иноверцев к христовой вере православной приобщать, да не охраняя, а отвращая  их от соблазнов. Ибо соблазны суть испытания, что посылает нам Господь, дабы воспитывать в нас стойкость духа и силу веры. А дабы оттачивать умение спор вести — вот вам иезуиты под бок. Тренируйтесь…
Короче, после моего борзого наезда собор пришел в полное замешательство и после долгих дебатов решил… склониться перед царской волей. Так и было записано в итоговых документах, кои готовил, вот ведь жизнь повороты делает, настоятель Мещовского Свято-Геогиевского монастыря игумен Филарет. До пострига боярин Федор Никитич Романов, чей сын Михаил в той истории, что была мне известна в оставленном мною времени, стал родоначальником династии Романовых…
А затем в Москву начали съезжать посольства, прибывшие на мою свадьбу. Ну а все те, что уже пребывали в Москве, съехавшись на диспут, остались здесь по моему приглашению. Все это впервые вывело мой бюджет в минус, образовав в нем кругленькую дыру в сорок тысяч рублей. А по суммарным годовым итогам вообще ожидался дефицит не менее двухсот тысяч, что привело меня в несколько нервическое состояние. Ну да куда деваться? Чай, царь не каждый год женится!
И, наконец, из Подсосенского монастыря вернулась она .
Когда она появилась в моих палатах, мне показалось, что взошло солнце. Она была одета в русское платье, но ее головка не была укутана платком до бровей. Он просто лежал на ее плечах. Она подошла ко мне и, опустившись передо мной на колени (!), тихо произнесла по-русски, с милым и уже намного менее заметным акцентом:
— Здравствуй, господин мой.
Я впал в некоторую оторопь. Чтобы гордая француженка, принцесса дома Бурбонов, вот так, будто простая русская женщина, повинующаяся «Русской правде» и Домострою, встала перед мужчиной на колени… Что же там произошло-то, в этой Подсосенской обители? Я бросил взгляд на ее лицо. Оно было… покойным. Не спокойным, а именно покойным, какое бывает у человека, который знает  истину и принял решение строить жизнь в соответствии с ней. И потому внутри него воцарился вот этот практически абсолютный покой, который не способны поколебать ни тяжкие испытания, ни людская злоба и зависть. Потому как что они все против света осознанной истины? Да пыль!.. И на долю секунды я испытал жуткий приступ зависти. Черт… неужели так бывает?! Но затем опомнился, вскочил, шагнул к ней, наклонился и, положив ладони ей на плечи, поднял ее с колен.
— Здравствуй, душа моя.
— Я вернулась, — сообщила она мне уже обнаруженный мною факт и… улыбнулась. — Меня теперь зовут Мария…
А я… я смотрел на нее и не знал, что сказать.
— Ты… ты виделась с братом, с…
— Нет. — Она покачала головой, а затем как-то очень застенчиво, я бы даже сказал, не по-французски, а совсем по-русски приникла головкой к моей груди. — Я сразу к тебе.
Я замер, попытавшись слегка втянуть живот и отодвинуть от доверчиво прижавшейся щеки отчаянно бухающее в ребра сердце. Еще оглохнет душа моя…
— Знаешь, — задумчиво произнесла она, — а я тебе очень благодарна.
— За что?
— Ну… меня многие учили. Что значит правильно веровать. Как должна вести себя истинная католичка. Или светская женщина. Или принцесса. Что принято… Что должно… Что дозволено… А что не очень, но все всё равно все делают… И я совершенно запуталась. А отец Макарий… он просто сказал: «То мороки все… Просто будь честной , — она сказала именно так, выделив корень „честь“, о коем мы уже все забыли, считая слово „честность“ просто синонимом слова „правдивость“, — и верной! И сего довольно…» И — да, — она тихонько рассмеялась, снова заставив меня замереть, — сего довольно!
— Ты уже так хорошо говоришь по-русски, — несколько растерянно отозвался я.
— Мы много говорили с отцом Макарием… — Она подняла голову и посмотрела мне в глаза.
И тут меня проняло. Да так, что мурашки по коже. Блин, надо было пропустить через себя толпу женщин, два раза едва не жениться, окончательно разочароваться во всем женском поле и перейти с ним на чисто формализованные товарно-денежные отношения, затем, до кучи, провалиться хрен знает куда, в дремучее прошлое, уже здесь принять решение жениться сугубо по расчету, на благо страны… чтобы понять, что всю жизнь искал и ждал именно это чудо с огромными глазами! А может, просто дело в том, что там  таких, ну которые могут быть просто честной и верной , уже просто нет?
А затем была свадьба. Венчание проводил сам патриарх. Кстати, «гости государевы» поднатужились и собрали мне в виде подарка на свадьбу ажно миллион золотом. Сразу решив все мои проблемы с бюджетом. И заставив меня задуматься, а не слишком ли либеральную налоговую политику я провожу. Если всего-то семь десятков человек могут, пусть и в складчину, вот так запросто выложить миллион рублей, в то время как суммарные доходы государя, то есть бюджет и то, что я получаю с вотчин, заводов и от доли в товариствах едва дотягивают до четырех, то…
Короче, вывело меня из этих финансово-экономических размышлений робкое прикосновение моей принцессы.
— О чем ты задумался, любимый? — тихо прошептала она.
— А… да нет… так… глупости всякие…
Она понимающе усмехнулась.
— Ох, государь мой…
А потом, уже когда мы принимали подарки от послов (кстати, многие государи снова прислали коней, но было также и много женских украшений), моя принцесса внезапно придержала рукой подошедшую к нам с поздравлениями свою подругу-француженку, по-моему, ее звали графиня д’Обри, и, наклонившись к ней, тихо, так что я еле смог расслышать, произнесла:
— Вы не правы, Мадлен. Любить должны оба. Иначе это нечестно .
Та вздрогнула. Окинула ее несколько удивленным взглядом. Потом покосилась в мою сторону и так же тихо ответила:
— Посмотрим, дитя мое, посмотрим…

Часть вторая
Расширяя пределы

1

— И всего, государь, проживает там на сей день шесть тысяч двести осьмнадцать душ.
— Точно? — недоверчиво прищурился я.
Боярин Семен Головатный, глава Сибирского приказа, только что закончивший доклад о том, как обустроились на Амур-реке изгнанники, коих я выслал из Москвы более десяти лет назад, степенно кивнул. Из четырех боярских семей «с чады и домочадцы» до Амура добралось три — одна ушла куда-то налево, хотя до Томска все четыре добрались вместе. Ну да и бог с ней, теперь им всю жизнь прятаться и скрываться. А эти, эвон, гонцов прислали, выполнения обещанного требуют…
Общее число высланных, с учетом того что бояре забрали с собой и часть служилых дворян и иной дворни, холопьев, а также крестьян, пребывавших у них в долгах и потому никак не способных выйти «из крепи», составило на тот момент около тысячи душ. Год они просидели в Томске, собирая сведения о том, где расположена эта самая проклятая Амур-река, на которую их выслал государь. Но никто ничего путного про эту реку сказать не смог. Поэтому следующей весной, наняв проводников, бояре двинулись на восток, по направлению к какой-то большой воде, уповая на то, что это будет упомянутое в той куцей грамотке, коей снизошел до них царь, великое озеро Байкал.
Так оно и оказалось. На Байкале зазимовали, по осени наловив и насолив рыбы (солью запаслись сразу, в обжитых местах, и обильно, потратив на нее много денег), а кроме того, отослали в Тобольск по зимнику караван за хлебом, которого оставалось уже шибко мало. Хлеба купили на два года, на что ушли практически все остатние деньги. А по весне, перейдя озеро по уже хрупкому льду и переждав на другом берегу еще месяца полтора, пока не подсохло, двинулись далее на восток, так как в грамотке было сказано, что река Амур протекает где-то на востоке, за Байкалом, и впадает в «дальнее море». Именно тогда произошел первый большой конфликт, закончившийся тем, что один из бояр отказался идти далее и решил повернуть назад. Остальные трое ослушаться государя не осмелились и двинулись далее Удой-рекою, выспрашивая во всех встречных становищах о неведомой реке и какой-нибудь еще большой воде, могущей оказаться тем самым «дальним морем». Шли медленно, поскольку хлеб берегли, питаясь более охотой, благо зверя было много, но от почти исключительно мясной диеты у многих заболели животы…
До первых заморозков успели добраться до Шилки-реки, где с радостию великой узнали, что она есть приток той самой давно разыскиваемой ими Амур-реки. Но бежать на нее сразу же, этим годом, не рискнули, порешив зимовать здесь. А обустроившись, зимой спуститься по реке на санях до этого самого Амура и заранее присмотреть место, где можно осесть.
В этот раз снова зимовали тяжко, причем еще тяжелее, чем в прошлую зиму. Умерли сорок детей, по большей части из тех, что народились уже в дороге, и двенадцать взрослых. Почти закончилась соль. Пало восемьдесят лошадей, но сие обратили себе на пользу, потому что их мясо помогло перезимовать. Планируемую экспедицию на Амур-реку также не совершили, потому как лошади шибко ослабли. Да и людям тоже было несладко.
В путь тронулись ранней весной, даже еще до того, как земля подсохла. Лето здесь, как они успели узнать, было короткое, так что требовалось как можно быстрее найти место под посев, потому что хлеба оставалось всего ничего, огненного припасу тоже, и стало совершенно ясно, что будущей зимы они не переживут…
В этот раз ушли недалеко, токмо спустились по Шилке до Амура-реки и сразу начали обустраиваться. Особливо доброго поля не нашлось, а жечь лес было уже поздно, и пришлось засевать все обнаруженные поляны и прогалины. Однако свежая земля, хоть и засеянная старым зерном, полыхнула невиданным урожаем сам-шесть, на который и не рассчитывали, изрядно запася рыбы, мяса, орехов и ягод. Кроме того, за осень успели поставить настоящий острог, обнеся его частоколом. На этот раз зимовали куда веселей, чем в прошлый, всю зиму рубя лес и выжигая пни — готовили поля под посадку. За зиму троих лесорубов порвал невиданный зверь навроде кошки, но размером больше медведя, однако рыжий и полосатый. Зверя в конце концов скрали и убили.
Следующее лето отъедались и накапливали запас. Каждый из бояр собирался взять под свою руку возможно более большой край, так что садиться всем на одном месте никакого резону не было. Но и рвать вперед без припасу также никто не собирался. После того как Амур встал и морозы добро прихватили лед, собрали и отправили по реке несколько разведывательных отрядов — подыскивать место для двух других боярских острогов и деревенек. Потому как садиться все трое решили по Амуру-реке. Кому какое место достанется, пока не определили, решив по весне бросить жребий, коий и определит, кому где садиться в вотчину. Оттого все отряды, хоть и были составлены дворянами да детьми боярскими разных бояр, свое дело учинили добросовестно. Потому как, может, самим это место обживать и придется.
Отряды обнаружили местных, ликом башкир, однако крестьянствовавших, именем дауры. Местные платили оброк и ясак какому-то народу, именуемому журжени, коий жил далеко на юге. Поэтому решили остеречься.
Мест для поселения отыскали много, но на первый случай наметили заложить два острога и еще десяток деревенек. А по возвращении принялись ладить лодьи. Кроме того, охотники отыскали в предгорьях солончаки, что сняло проблему с солью.
По весне, отсеявшись, бросили жребий, и те, кому выпало уходить в иные места, загрузив основной скарб, двинулись к намеченным для поселения местам, где сразу же принялись рубить лес и заготавливать сено. А как крестьяне убрали урожай — повезли их на место, где они тут же принялись ладить избы. Лодьи оказались слажены не шибко добро, поэтому по осени большинство разобрали на дрова.
Еще одну зиму снова провели тяжело, но более не от недостатка пищи, той уже было добро, а от того, что всю зиму много трудились, снова валя лес и расчищая поля под будущие посевы. К тому же за время дороги все уже изрядно поистрепались, а семян льна никто взять не догадался. Ну и с овцами тоже была беда, так что и прясть было не из чего. А устроить мену с местными пока было не на что. Топоров, кос и пил самим было мало, а ничего более для мены не было. Отнимать же не решились… Но — перезимовали.
По весне посеяли и принялись обживаться. На всех шесть сотен человек, что добрались до Амура-реки, был только один священник, увязавшийся за ними с Нарыма-городка, и по осени уже начали потихоньку играть свадьбы.
На следующий год уже отсеялись и озимыми, семян хватило. К тому же по осени выменяли у дауров на зерно несколько коров, овец и с полсотни кур, так что появилась и живность. В общем, жить стало куда веселей. С рухлядью дело тоже поправилось. Поскольку зверя было немерено, а торговать мехом было не с кем, шубы шили из того, что добывали. Так вот, даже у кого из крестьян ноне имелись собольи шапки…
Следующие два года прожили почитай добро. Яйца первое время совсем не ели, потому уже через год кур развели изрядно. Хотя курятники приходилось крыть не соломой, а дранкой, да дюже толстой, иначе сильно озоровали куницы и горностаи. Кроме того, обжившись, начали переманивать и сажать в свои деревеньки дауров. Те жили куда как худее, избы добрые строить не умели, бани не знали, да и пахали не шибко добро. Поэтому, когда бояре стали предлагать им на порядье дом и иное обустройство, что в барщину строили пришедшие с ними русские крестьяне, дауры вельми быстро побежали в новые деревеньки. А насчет журженей выяснилось, что те в этих краях не жили, а только приезжали за ясаком. Причем числом небольшим и гораздо южнее. Местные сами отвозили ясак на юг. Так что бояре порешили разузнать насчет них все получше, да и забрать себе дауров под руку, буде такое дело сладится. Положив им вдвое меньший ясак. Он здесь и так был дюже богатый…
Однако под Рождество умер один из бояр. Поэтому по весне было решено отправить ко мне гонцов, дабы доложили, что они-де свою долю уговора выполнили. И ждут от меня того же. Ну а также продать запасенной меховой рухляди и купить огненного припасу, да кос, да топоров, да всего иного, чего было надобно. Ну и сманить еще людишек сколько получится…
Я покачал головой. Да… вот оно как повернулось. Если честно — не ожидал. Нет, Урал и Сибирь я, особенно первое время, заселял активно. В моей уральской вотчине, коя раскинулась аж на территорию нынешних Свердловской и Челябинской областей, да еще, похоже, прихватив часть Пермской, Курганской и Оренбургской, уже жило около шестисот тысяч душ. Из них тех, кто переселился моим тщанием, было не более половины. Остальные — из приехавших ранее, перебравшихся самостийно и уже народившихся на месте… В остальной же Сибири, по прикидкам, обитало еще где-то столько же, и из них русских поселенцев опять-таки также было не более половины. Остальные — местные. Но поток мало-помалу рос. Однако уже как два года тому я перенаправил свою переселенческую программу с Сибири на юг. Потому как заселение Сибири было эдакой мечтой, идефиксом, а вот заселение южных степей, то есть Дикого поля, — прямой экономической выгодой. Ибо земли там лежали добрые, черноземные, а и османы, и немцы охотно покупали хлеб, да и для моей программы экономического развития, базирующейся на тушенке, требовалось довольно зерна. А с зерном в последнее время в стране начались напряги. В первую голову потому, что по северным и центральным уездам начали активно сажать картошку. Так что заселение южных степей было насущной необходимостью. Поэтому я скрепя сердце притормозил заселение Сибири, коей, как говаривал (ну или еще скажет) Ломоносов, богатства России прирастать будут, и принялся сколь возможно активно заселять Дикое поле…
— Хорошо, — кивнул я, — я свое слово сдержу. И даже более того. Выпиши им бумаги на вотчинное владение всеми землями, кои они смогут взять под свою руку. Причем не до смерти старших, а… — я сделал паузу, — в ближайшие двадцать лет. И на сей срок я их ото всех податей освобождаю. Но токмо земли те они должны имать лишь по правому берегу Амур-реки и далее на юг…
Боярин, все это время смотревший на меня все с большим и большим удивлением, понимающе кивнул. Дело в том, что я уже успел «прославиться» крайней прижимистостью по отношению к землице. Практику вотчинного беспредела, с коей начал бороться еще Иван Грозный, я окончательно свел к нулю, поощрения воевод раздачей больших поместий также не практиковал, предпочитая денежные вознаграждения. Дворян да детей боярских испомещал по минимуму, где-то в районе по сотни четей лучшей земли, а что поохудалей — то поболее. Но это-то как раз было вполне в традиции. Так что в этом слое все были мною довольны. А недовольство среди бояр, кои могли претендовать на крупные вотчины, было изрядно притушено той моей жесткой реакцией на заговоры, кою я показал еще в самом начале своего правления, поэтому большинство предпочитало молчать в тряпочку и заниматься уже имеющимися вотчинами. Тем более что пример моих собственных вотчин наглядно показывал: при умелом хозяйствовании и всемерном внедрении самых передовых технологий из уже имеющихся территорий можно выжать в разы, а то и на порядки больше средств… Поэтому мои столь щедрые земельные пожертвования, да еще опальным боярам Головатного явно удивили. Пока я не упомянул про направление дозволенной экспансии. Те самые журжени, что принудили дауров платить ясак, как раз таки и обретались на юге. Так что так уж просто вотчины сим боярским родам не достанутся… Я же помнил, что в мое время граница с Китаем шла как раз по Амуру. Если боярам удастся отодвинуть ее хоть сколько-нибудь на юг — то пусть. Нехай русскую землю приращают.
— Кроме того, вели собрать для них караван охочих людей да дать из государевых запасов порохового зелья и иного припасу вдвое от того, что их гонцы закупят, а также пусть получат из Оружейного приказу пять сотен пищалей… — Я задумался. Чем бы еще укрепить столь внезапно образовавшийся форпост?.. — И еще: от меня пойдешь к патриарху. Попросишь его от моего имени отобрать десяток священников. Да покрепче, тех, кто истинно к подвигу  готов. А также монахов столько же, и дать им игумена. Пущай сразу ставят церкви и монастырь. Да составь им грамоту поручительную. Местных чтобы не шибко притесняли. Вотчина вотчиной, а государевы законы и они соблюдать обязаны. За сим пусть батюшки и монахи надзирают. А через сколько-нито лет я еще и с проверкой кого пришлю. Ну и пусть с землицей поначалу не жадничают. Не спешат. Сил прикопят, а уж потом и двигают свои пределы потихоньку. А то журжени их быстро к ногтю возьмут…
Судя по всему, под именем журжени скрывались маньчжуры. А они ребята серьезные. Как раз где-то в этом веке, как я смутно припоминал, маньчжуры начнут вовсю мочить минский Китай. И замочат-таки, гады… Так что лучше будет дождаться, пока они как следует завязнут на юге, в Китае, и уж потом начать двигать границы.
— Да… и земли по правому берегу им дозволено под свою руку брать лишь до впадения в Амур Сунгари-реки. А далее — государева земля будет.
Боярин снова кивнул, ни словом, ни жестом не выказав удивления по поводу того, что царь-батюшка свободно оперирует названиями рек, о коих никто пока и слыхом не слыхивал. А чему тут удивляться-то? Первый раз, что ли? Эвон этих трех отослал на никем не знаемую Амур-реку. И ничего — нашли. И вотчины себе еще отхватят немалые. Во Сибирской-то земле землицы немерено. А энти еще и такую отыскали, где уже и крестьяне имеются…
Когда боярин вышел из кабинета, я еще некоторое время сидел, смотря в одну точку и размышляя над неисповедимостью путей Господних. Если бы не было того боярского заговора, то я бы не потерял моего Немого татя… и сейчас не заполучил бы нового форпоста на Амуре. Причем как раз тогда, когда вынужден был полностью остановить организованную колонизацию Сибири… Ну да ладно — вернемся к нашим баранам. То есть начнем наново кроить тот тришкин кафтан под названием бюджет.
Когда все только начиналось, я считал, что сумею тут разобраться со всем довольно быстро. Тем более, учитывая местные цены, денег для запуска бизнес-проектов нужно было не шибко много. И поначалу так оно и было. Помнится, где-то к семь тысяч сто двадцать третьему… тьфу ты, еще же в прошлом году на новый календарь перешли… так вот, к тысяча шестьсот пятнадцатому году я довел суммарный профицит бюджета практически до трети собираемой суммы. Правда, сам бюджет-то все равно оставался дефицитным, зато мои личные  доходы, то есть мои как владельца земель, заводов и долей в торговых товариствах, покрывали все это с огромной лихвой. Впрочем, на таком посту, как царь, никаких личных доходов по идее быть не может. Все идет в одну трубу… Но чем дальше, тем, несмотря на практически ежегодный рост суммарных доходов, этот разрыв уменьшался. И вот уже три года как я сводил годовой реестр доходов и расходов с дефицитом. Ну еще бы, одни образовательные расходы уже тянули почти на миллион в год, причем без учета расходов на университет и Сергиевопосадскую академию, кои шли в бюджете отдельной строкой. Одних дьячих школ уже было открыто двенадцать, а также два навигацких училища — торговое в Азове и военное в Архангельске. Торговое я собирался передать на «гостевой» кошт, для чего усиленно продавливал создание попечительского совета. Организовывал, так сказать, частно-государственное партнерство. Ну да ничего, раскошелятся. На одном персидском шелке восьмикратную прибыль имеют. А я забираю в казну только треть выручки…
Еще было открыто шесть ремесленных училищ — кузнечного и литейного дела, гончарное, стекольное, ткацкое, рудное и аптекарское. В принципе, такой уж острой необходимости в их открытии не было. Во всех этих областях подготовка кадров еще долго вполне могла оставаться на уровне «мастер — ученик», но мне нужны были площадки по обмену информацией и головные организации по установлению корпоративных стандартов и совершенствованию технологий. Пришлось организовывать и их. Хотя ремесленные училища я со временем также планировал отдать на частный кошт. После того как организую «царевы обчества», коих предполагалась аж дюжина — на базе аптекарского планировалось создать более объемлющее медицинское, а также организовать еще обчества кожевников и шорников, деревообделочников, коневодов, ну и так далее… По числу ключевых промышленно-ремесленных отраслей. Короче, я вовсю предпринимал шаги для организации среды развития и площадок обмена внутриотраслевой информацией и технологиями в масштабах страны. До чего современной мне Европе было еще как до Луны пешком. Если все планируемое удастся воплотить в жизнь хотя бы процентов на сорок, в ближайшие лет тридцать страна должна совершить жуткий рывок во всем комплексе технологий и первой войти в период промышленно-технологической революции, оставив остальную Европу далеко позади. То есть, по существу, занять место лаймов. Впрочем, люди — такие твари, что, если прижмет, довольно быстро учатся, и, возможно, насчет большого отрыва от Европы я погорячился. Но и это не страшно. К тому моменту мы совершенно точно уже будем если и не наиболее развитой, то как минимум абсолютно равноправной частью Европы, так что если когда где и отстанем — подтянемся…
Ну и конечно, военные школы — пехотная, инженерная, пушкарская и кавалерийская, готовившие сержантов, и Военная академия. Набор в цареву школу, что в Белкино, возрос до трехсот отроков на поток. Были открыты еще шесть таковых — в Новгороде, Ярославле, Нижнем Новгороде, Вятке, Казани и Воронеже. А куда деваться? Местничество вследствие моей жесточайшей позиции окончательно сошло на нет. Карьера теперь складывалась почти исключительно благодаря личным качествам. Выученики царевой школы явно превосходили остальную дворянскую массу по всему комплексу знаний, навыков и умений, вследствие чего активно делали карьеру, в результате на меня пошло такое давление, вызванное желанием пристроить своих чад в это заведение, что деваться стало действительно некуда. Впрочем, меня это только радовало. Именно этого я по большому счету и добивался… Кроме того, у меня лежала челобитная с просьбой об открытии подобных школ для «отроков торгового и посадского сословий». Причем именно подобных, а не просто неких иных школ. Уж больно царева школа по организации процесса обучения отличалась от всех иных учебных заведений. В этом времени учили долго, неторопливо и вальяжно. Достаточно сказать, что минимальный университетский курс составлял семь-восемь лет, а полный вообще шестнадцать-семнадцать. Что было неудивительно, учитывая, что суммарная учебная нагрузка на студента часто составляла не более восьми часов в неделю.  Ну еще бы в этом случае не учиться по семнадцать лет… В царевой же школе таковая достигала в старших потоках с учетом самостоятельной работы десяти часов в день. То есть в неделю выходило до шестидесяти часов. Уж с чем с чем, а с адаптацией современных мне методик преподавания я в свое время сильно постарался… Так вот, хотя те школы и предполагалось содержать на средства городских советов, кои уже действовали практически во всех городах страны (ну за исключением сибирских острожков и крепостей, пока таковыми не объявленных), но зачинать их все одно придется мне…
И вообще, я ввел для городов некий адаптированный под мое самодержавие вариант Магдебургского права, о коем мне мой глава Земского приказа уже давно все уши прожужжал. Правда, в полном, так сказать, объеме его правами могли пользоваться лишь «государевы города», в которых право высшей апелляции принадлежало только мне, и налоги с них также шли в казну напрямую. А таковых в стране насчитывалось десяток — Москва, Ярославль, Нижний Новгород, Казань, Астрахань, Смоленск, Великий Новгород, Псков, Вологда и Великий Устюг. Еще около сорока городов, со статусом «губернские», пользовались чуть более урезанными правами, так как входили в состав двадцати вновь образованных губерний, и там право высшей апелляции сначала осуществлял назначенный мною губернатор. Управлявший губернией, однако, при помощи трех собраний. Причем столицами  губерний эти города не являлись, поскольку было совершенно ясно, что в этом случае основная масса аккумулируемых в губернском земстве средств однозначно пойдет в эти города. А мне нужно было развитие и самих территорий… Остальные города, коих насчитывалось еще почти две сотни, пока остались в прежнем, уездном статусе. Но зато уездами теперь управляли выборные, избираемые из числа уездного дворянского собрания членами таких же, как и в губерниях, трех уездных собраний — общинного, куда входили гласные от всех приходских общин и посадских общин уездных городов и слобод, епархиального и того же дворянского. Можно было ожидать, что расходы на обустройство городов, строительство дорог, мостов, содержание начальных школ, а в перспективе лекарских пунктов, землемерных контор и так далее с бюджета будут сняты. И сие означало, что реформа государственного управления, кою у меня продвигал Земский приказ под руководством Ивана Тимофеева сына Семенова, в основном завершилась. Теперь мое государство стало из феодального неким вариантом сословно-представительского. И в ближайшие лет сто, а то и двести этого во как хватит. А Солженицын, насколько мне помнится, и в конце двадцатого века считал сословное представительство лучшим способом организации власти. Знаю, читал его «Как нам обустроить Россию», кажется, «Комсомолка» публиковала. Так что кто его знает, как оно потом обернется. Ну да я сейчас сделал как посчитал нужным, а потом пусть потомки башку ломают…
Но были и расходы, кои мне ни на какие чужие плечи не скинуть. Например, армия и флот. Я совершенно точно знал, что чем дальше, тем все больше и больше будет возрастать роль двух родов войск, пока еще находящихся в русской армии в эдаком подчиненном положении — артиллерии и пехоты. Вернее, с артиллерией ситуация начала уже потихоньку выправляться. С полевой все было уже почти совсем хорошо. Артиллерийские полки были наконец-то полностью сформированы и дооснащены вооружением и транспортом, на что пошла почти вся племенная выбраковка табунов ольденбургских и фризских лошадей, в силу чего обозные роты всех остальных войск по-прежнему довольствовались плохонькими беспородными крестьянскими лошаденками… Так что осталось только окончательно отработать тактику применения артиллерии в полевом сражении и личному составу артиллерийских полков приобрести боевой опыт.
С полковой и осадной артиллерией дело пока обстояло похуже. Поскольку полков нового строя, в которых капралами, сержантами и частью офицерами служили те дворяне и дети боярские, кои до сего проходили службу в войсках Мориса Оранского, и в которых по штату как раз и имелась полевая артиллерия, пока была всего лишь дюжина. Но лиха беда начало. Осадной же пока был лишь один полк, да и убедиться в его боевой эффективности пока случая не было. Остальная осадная артиллерия была представлена системами старого образца, крайне громоздкими и с малой скорострельностью…
А вот с крепостной артиллерией дела обстояли совсем швах. Единственное, что там было сделано, так это подготовлены штатные расчеты. Но, поскольку большая часть состава таковых была набрана из городского ополчения, уровень этой подготовки по разным гарнизонам отличался очень разительно. Если на юге, скажем, в том же Азове, он был вполне приемлем, то в центральных, северных и особенно восточных губерниях дела обстояли совсем грустно. А кроме того, пока имелись серьезные трудности и с подготовкой флотских артиллеристов…
С пехотой же пока дело обстояло довольно жидко. Двенадцать полков нового строя уже были сформированы и вооружены, причем капралы и сержанты стрелецких рот в них уже получили на вооружение кремневые ружья, в пикинерских же, а также все офицеры — кремневые пистолеты с уже не колесцовыми, а ударными замками. Остальной личный состав пока довольствовался старыми фитильными. Уровень боеспособности полков нового строя по отношению к старым стрелецким приказам я оценивал не менее как три к одному, поскольку в этих полках впервые в русской армии была введена ежедневная боевая подготовка, а сами полковые городки были оснащены всем необходимым — от плаца, используемого для начальной строевой подготовки и парадных построений, до так называемого тактического поля. На нем стрельцы полков нового строя отрабатывали как передвижения и перестроения на пересеченной местности, так и всякие инженерные работы: рытье апрошей и окопов, обустройство редутов и иных полевых укреплений и так далее. Достаточно сказать, что стрелец полка нового строя делал не менее двух, а некоторые даже и трех выстрелов в минуту из обычной фитильной пищали, в то время как стрельцы — один, и лишь очень немногие, лучшие, — два. Не говоря уж о том, что старые стрелецкие приказы на поле боя были совершенно неспособны ни к какому маневрированию, и при изменении обстановки им оставалось лишь умирать на том месте, где они были поставлены в начале боя.
Однако новых полков, как я уже упоминал, было всего двенадцать, с общей численностью личного состава в пятнадцать тысяч человек. И каждый такой полк обходился мне в сумму, превышающую содержание старого стрелецкого приказа сходной численности в три с половиной раза. Более-менее быстро увеличить количество этих полков, да и то на не слишком впечатляющую цифру, я мог, только совсем распустив старые стрелецкие полки. Что неминуемо привело бы если не к бунту (все-таки я в народе любим и уважаем, а военная реформа, как все знают, стопроцентно мое детище), то как минимум к серьезным волнениям. Так что я решил пойти путем эволюции и просто запретил московским стрелецким приказам принимать на службу новых стрельцов, а также предложил старым переходить на службу в полки нового строя, ожидая, что лет через двадцать старые стрелецкие приказы исчезнут сами по себе. Но сие дело шло очень туго. Оклад у стрельцов новых стрелецких полков был куда выше, чем в старых приказах, но им запрещалось иметь двор и хозяйство, да и полковые городки я велел выстроить эдакими «кустами» — по нескольку рядышком, в отдалении от городов, не слишком, впрочем, большом, чтобы военные при наличии свободного времени могли добраться до города и потратить там жалованье. Так, скажем, московский «куст» из двух кирасирских, четырех стрелецких нового строя, двух артиллерийских полевых и одного артиллерийского осадного полков был расквартирован в Одинцове. Но все же для стрельцов переселение в эти городки означало бросить нажитое и оторваться от семьи. А бросать нажитое старые стрельцы никак не хотели…
Ну а в этом случае бюджет позволял увеличивать количество пехотных полков нового строя максимум на один в год. Так что до приемлемой численности полевой пехоты, кою я определил в пятьдесят тысяч человек, моя армии должна была дорасти лет через пятнадцать. И лишь после этого я мог бы приступать к кардинальным реформам гарнизонных войск. А сейчас я ограничился в отношении них регулярными смотрами-учениями, которые проводил назначенный генерал-инспектором крепостей воевода Федор Шеин. А в Сибири все вообще шло само по себе. До тех гарнизонов у меня руки ну никак не доходили. Ну да и хрен с ним. Все равно воевать ни с кем не собираюсь…
В дверь кабинета тихо стукнули, и в проем просунулась голова Аникея.
— К вам сэр Бэкон, государь…
— Зови, — кивнул я, вставая из-за стола и потягиваясь. Эк спину прихватило…
— Ваше величество. — Ректор университета поприветствовал меня легким поклоном.
— Заходите, Фрэнсис, — радушно улыбнулся я. — Не желаете ли взвару зверобоя? А то я немного засиделся, даже спину прихватило, и как раз думал отвлечься.
— Кто я такой, чтобы оспаривать желание самого царя? — шутливо вскинув руки, отозвался Бэкон.
— Вот вы-то как раз частенько и оспариваете, — парировал я его шутливый выпад.
— Но исключительно по делу, кое именно ваше величество и возложило на мои плечи, — делано возмутился он.
Я рассмеялся.
— Да, с этим не поспоришь. — Я повернул голову и, повысив голос, крикнул Аникею: — Зверобойного взвару неси! — А затем снова развернулся к ректору университета. — Что же привело вас ко мне на этот раз, Фрэнсис?
— Увы, как обычно, дела моего университета.
Я вскинул руки в деланом испуге:
— Неужто опять собираетесь просить денег?
Бэкон рассмеялся.
— Не только, ваше величество, но и денег тоже. Несомненно. К тому же вы мне задолжали, сир. Вы обещали оснастить университетскую типографию шестью печатными станками, мы же пока имеем лишь два. И я намерен свирепо потребовать как можно более скорого возвращения долга, — приняв горделивую позу, заявил Бэкон.
А я смотрел на него с легкой грустью. За последнее время я буквально подсел на беседы с ним. Сэр Фрэнсис Бэкон действительно был гением. Но отнюдь не «своего времени». Он был просто гением. Любых времен. После бесед с ним я даже начал испытывать ощущение, что люди с течением времени сильно поглупели. И уж точно понял, что вся наша бытовая кичливость достижениями науки начала двадцать первого века не имеет под собой никаких оснований. Да, Бэкону не хватало того, что я для себя назвал «примитивной арифметикой», то есть неких элементарных знаний, усвоенных нами даже не столько в школе или институте, в которых многие из моих современников учились не так чтобы очень хорошо, а скорее из всего массива обрушивающейся на нас разными путями информации. А таковых путей было немерено. Просто навскидку — печать, телевидение, книги (ну для тех, кто их читает), радио, нравоучения родителей и обсуждения с друзьями, чаты, блоги и просто примитивное рытье в Интернете, да мало ли… Но зато он умел мыслить цельно . Так, как люди двадцать первого века совершенно не умели. Он жил в некоем неразделенном мире, в котором все было взаимосвязанно — от маршрута миграции журавлей до глубины залегания руд в Уральских горах и численности студентов в Московском университете. И он умел видеть именно такие  взаимосвязи. А не просто курс голубых фишек на РТС или стоимости нефтяных фьючерсов на Нью-йоркской и Лондонской биржах. Такие примитивные взаимосвязи его не слишком интересовали, но я теперь был уверен, что если бы он действительно заинтересовался подобными вещами, то всякие там финансовые гуру типа Джорджа Сороса или Уильяма Баффета очень быстро отошли бы нервно курить в сторонку… Возможно даже, люди информационного общества совершенно утратили способность мыслить так . И это означало, что никаких гениев у нас нет и быть просто не может. Что для человечества очень печально. И ему остается только надеяться на то, что когда-нибудь появится некий могучий искусственный интеллект, который вновь обретет способность существовать в цельном мире. Однако, если сие случится, это будет означать, что человек окажется по отношению к этому интеллекту в глубоко подчиненном положении. Что ж, мы сами делаем с собой то, за что потом и отвечаем полной мерой…
Так вот, я буквально пристрастился к беседам с Бэконом. Мы с ним часто сиживали вечерком у меня в палатах за чашечкой-другой кофе. Я все время своего царствования придерживался политики, кою в оставленном мной времени называют «поддержкой отечественного производителя», но от кофе отказаться не смог. Однако употреблял его строго в собственных покоях, по вечерам и непублично. И в крайне ограниченном кругу людей. Но Бэкон в нем обосновался очень прочно. Иногда мы беседовали вдвоем, чаще втроем, с Машкой, которая тихонько сидела в уголке и то вязала, то плела кружева. В Подсосенском монастыре она пристрастилась к мелкому женскому рукоделию… А иногда и более расширенным составом, с Митрофаном, Мишкой Скопиным-Шуйским, Акимом и другими моими людьми из ближнего круга. И я жутко любил такие вот вечера… Но в последнее время Бэкон сильно сдал. И это было заметно.
— Что, мой друг, — усмехнулся ректор (мы уже давно в интимной, так сказать, обстановке обращались друг к другу именно так), когда Аникей принес чай с калачами, — изучаете приметы времени на моем лице?
Я слегка смутился.
— Ну… не совсем, мой друг. Скорее, стараюсь насладиться каждой минутой нашего общения.
— Да, это разумно, потому что оно продлится не так уж и долго, — вздохнул Фрэнсис, аккуратно наливая себе взвар зверобоя в фарфоровую чашку производства моей новой фарфоровой мануфактуры.
Посольство Мстиславского возвернулось уже два года назад. Поэтому новые мануфактуры по производству фарфора, бумаги и иных товаров, мастеров по коим удалось сманить из Китая, уже вышли, так сказать, на проектную мощность. Причем та же фарфоровая сейчас практически на сто процентов работала на экспорт, так как я установил на ее продукцию просто чудовищные наценки. В Амстердаме, Лондоне и Париже мой фарфор продавался по цене в двадцать три раза выше себестоимости…
— Но ничего, будем утешаться тем, что оно все-таки было.
Я тряхнул головой, отгоняя грусть.
— Да, это точно… Так сколько вы хотите у меня попросить?
Бэкон усмехнулся.
— И вы даже не спросите на что?
— Нет, — я рассмеялся, — избавьте меня от необходимости забивать себе голову еще и нуждами университета. Я уже нашел человека, на которого можно свалить все эти заботы, — вас, вот вы и крутитесь. А у меня и без того столько всего, чего без меня никто сделать не может…
— Черт возьми, — вскричал Бэкон, — где же вы были раньше?! Я всегда мечтал иметь сюзерена, который бы сразу и без разговоров оплачивал все мои идеи! Я чувствую себя обманутым. Оказывается, я всю жизнь занимался не тем и не там!
— Ничего, — вернул я «мяч» на его поле, — утешьтесь тем, что все-таки наконец-то сумели найти такого…
И мы рассмеялись уже оба. А потом ректор приступил-таки к обстоятельному изложению того, сколько ему нужно денег и для чего. И, несмотря на большие предстоящие расходы, большинство из изложенного меня радовало. Ибо в первую очередь деньги требовались на существенное увеличение штата преподавателей. Потому как общее число студентов росло довольно быстрыми темпами, и, судя по всему, года через три в этом мы догоним всех своих соседей — и Польшу, и Швецию. Правда, они имели куда более низкую, в разы, а шведы даже на порядок с лишним, численность населения. Так что суммарный образовательный ценз у них был намного выше. Но лиха беда начало…
— А как здоровье царицы? — поинтересовался сэр Френсис, когда мы покончили с обсуждениями.
— Неплохо, — отозвался я, расплываясь в улыбке, — тошнота совсем прошла. Токмо спина болит, да спать из-за живота не шибко удобно.
Бэкон усмехнулся.
— Ну ничего. Через это проходят все женщины… — Он слегка оживился. — А знаете, она должна быть сейчас очень счастлива. Ведь она так страдала…
— Страдала?! — Я вытаращил глаза. — От чего?
Тут уже удивился Бэкон:
— Как от чего? Да от того, что никак не могла забеременеть.
— То есть… как это… — Я ошарашенно сглотнул.
Это, значит, я четыре года после свадьбы аккуратно вычислял циклы именно для того, чтобы дать возможность моему чуду  подрасти и окрепнуть, а она все это время молча страдала, ни разу не намекнув мне об этом ни словом, ни жестом. Вот ведь гадство, опять на автомате перенес в это время представления из моего покинутого будущего. Там  ни одна из тех, с кем у меня завязались более-менее близкие отношения, совершенно не рвалась завести ребенка, предпочитая, как они это называли, «пожить для себя». Впрочем, возможно, поэтому я с ними всегда и расставался…
— Но… с чего вы взяли, что она страдала?
Бэкон покачал головой.
— Да-а-а… как часто мы, даже те, кто способен разглядеть великое и грядущее, не замечаем того, что находится у нас прямо перед глазами… Ну подумайте, ведь самая главная  обязанность супруги монарха — рожать ему и его народу наследников. А ваша супруга — чрезвычайно ответственная женщина.
— Но… она мне никогда и ничего… — в приступе отчаянно жгучего раскаяния прошептал я.
— Я же сказал, царица Мария — чрезвычайно ответственная женщина. И не хотела отвлекать вас от государственных дел своими проблемами. Ибо она считала, что все дело в ней. И потому пыталась решить вопрос самостоятельно. Посещая монастыри и скиты и даже обратившись ко мне…
— К вам?! — Я побагровел. — Ну, сэр Бэкон… неужели вы не могли сказать мне…
— Нет. — Ректор мотнул головой. — Не мог. И даже не собирался. И помогать ей в этом деле тоже не стал. Ибо был уверен, что дело совершенно не в ней. А именно в вас. Причем в вашем желании. Мне… ну то есть до меня дошли слухи, что вы до свадьбы… ну что у вас уже была какая-то крестьянка… — Тут Бэкон, заметив, что я готов взорваться, вскинул руки. — Простите, ваше величество, в этом нет ничего оскорбительного. Просто научное исследование. Это было необходимо сделать, чтобы сформулировать рекомендации для вашей супруги… Так вот, она также не имела от вас никаких детей, причем на протяжении многих лет. И судя по тому, что мне удалось от нее узнать, вы сами каким-то образом добились этого результата. — Он замолчал.
Я же несколько мгновений сидел, стиснув зубы. А потом не выдержал и рассмеялся. Так, Митрофана мне… сразу же после того, как уйдет Бэкон. Это что же, оказывается, можно вот так вот запросто собирать информацию обо мне, а моя секретная службы при этом ни сном ни духом?..
— Тем более, — вновь заговорил Бэкон, — что какой-то из этих ортодоксальных христианских мистиков, которые у вас называются starets, уже сказал ей, что все будет в порядке. Как точно это звучало, я не помню, но что-то типа: не волнуйся, дева, все исполнится в свой срок… Так что мне оставалось лишь повторить эти слова.
Я некоторое время переваривал услышанное, а затем глубоко вздохнул. Ладно. Проехали. Впредь не буду таким идиотом. Да и поздно уже что-то исправлять. Машка на сносях, и срок уже совсем близко. Ой, бедная моя, как же ты настрадалась из-за одного тупого идиота…
На мгновение кольнула мысль о Настене, но тут же развеялась. Что было — то прошло. Да и было ли? Так, марево. Не могло у нас быть детей, а без них — не может быть семьи. Просто не может. В принципе. Баба на содержании — да, может быть, а семья — нет. Как бы это ни называлось . И потому сожалеть не о чем… Хотя мне и кажется, что есть в том, что я отослал Настену в Уральскую вотчину и там выдал замуж за одного из управляющих моими рудниками, некая… подлость, что ли. Несмотря на то что все это вполне в духе этого времени…
— Друг мой, — негромко подал голос Фрэнсис, когда я вдоволь настрадался.
Я встрепенулся.
— Извините, друг мой, просто…
— Я понимаю, — Бэкон вздохнул, — в моем возрасте волей-неволей становишься философом…
Волей-неволей?! Я едва не задохнулся от такого заявления, прозвучавшего из уст… Фрэнсиса Бэкона!
— …и я нередко ловил себя на мысли, как часто мы делаем нашим близким больно просто потому, что считаем, что лучше них самих знаем, как будет лучше для них…
Да уж… не поспоришь.
— Но… я хотел бы поговорить с вами не об этом… вернее, не только об этом. — Бэкон сделал паузу, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом, и продолжил: — Мне уже немного осталось…
Я протестующее вскинул руки, но Фрэнсис остановил мои возмущенные крики одним мягким, но властным (да уж, вот что значит бывший лорд-канцлер Англии) движением ладони.
— Не спорьте, друг мой. Я знаю. Более того, то, что я покинул сырой и стылый Лондон, а главное, что благодаря вам я взялся за дело , да еще такое, — явно продлило мои годы. Дома я бы умер гораздо раньше… Но все когда-нибудь приходит к своему пределу. А… мне очень не хочется лишать вас так милых вашему сердцу вечерних бесед. — Бэкон замолчал, глядя на меня с некоторой хитринкой.
Я тоже молчал, ожидая, что придумал этот великий ум.
— Я нашел вам нового ректора.
Я напрягся.
— И уже вызвал его сюда. — Бэкон снова вскинул ладонь, призывая меня потерпеть еще несколько мгновений, дав ему возможность закончить мысль. — Не беспокойтесь. Я сам оплатил ему дорогу. И я не собираюсь уходить со своего поста до тех пор, пока Господь дает мне силы оставаться на нем. До этого момента этот человек будет просто моим гостем. — Он несколько неловко развел руками. — Дело в том, что этот человек, этот воистину великий ученый сейчас подвергается преследованиям у себя дома, и я хотел бы предоставить ему убежище и создать условия для работы. К тому же я уверен, что вы не откажетесь поближе познакомиться с господином… Галилео Галилеем!
Я замер, ошарашенный прозвучавшим именем, но тут дверь кабинета внезапно распахнулась, и в проеме возникла голова Аникея.
— Государь! Беда!
— Что? — раздраженно развернулся я, не успев отойти от магии имени Галилео.
— Весть голубиная пришла. — Аникей вошел в кабинет и протянул мне узкую полоску голубиного письма. — Свеи войну учинили. Корелу, Ям и Копорье взяли. Ивангород в осаду сел. К Ладоге и Пскову двигаются…

2

Я сидел на коне и осматривал из-под ладони окрестности, внутренне продолжая кипеть от возмущения. Ну, Густав Адольф, ну, сука, ты у меня за это поплатишься! Ну чего тебе, уроду, не сиделось в своей Швеции? Тебя что — трогал кто? И так уже оттяпал от Польши всю Лифляндию с Курляндией. Чего тебе еще надо-то?
— Государь! — Ко мне рысью подлетел Мишка Скопин-Шуйский, на которого я возложил командование войском, двинувшимся навстречу шведам. Ну не мне же, в самом деле, ими командовать? Какой из меня генерал… — Татары Селим-хана свеев отыскали.
— Где?
— А эвон. — Мишка указал рукой. — Верст за двенадцать отсель. Много. Лагерем стоят.
— Король там?
— Не ясно пока. Но войско большое. Может, и там.
Я глубоко вздохнул и выпустил воздух. Между зубов. Нет, надо успокоиться. Нельзя так заводиться. А то в самый неподходящий момент поддамся эмоциям и точно как-нибудь напортачу. Скажем, влезу и примусь отдавать распоряжения…
К Ладоге мы успели. Густав II Адольф не учел скорости прохождения информации и сбора войск, увеличившейся вследствие создания сети голубиных почтовых станций. Так что Москву и ближайшие губернии удалось исполчить за полторы недели. Ну а Ладогу, к которой также вследствие быстрого получения известия о начале войны успело подойти подкрепление из Новгорода и окрестных земель, а ее воевода — возвести вокруг города дополнительные укрепления, взять с ходу, как те же Корелу и Копорье, шведам не удалось. Но в ее окрестностях они порезвились знатно… И не скажешь, что цивилизованные европейцы. Впрочем, чего это я… это только у наших западноподлежащих интеллигентов Европа, мол, всегда была, есть и будет светочем цивилизации и непременного соблюдения прав человека. А на самом деле они сейчас режут и грабят ничуть не меньше, чем те же крымчаки. Даже еще хлеще. Те просто полон имали да мошну набивали, вырезая народ лишь в рамках этой задачи, а эти уроды-протестанты ведут себя так, будто землю от недочеловеков-православных очищают. Давить, давить гадов! Уф, нет, надо успокоиться… Но перед глазами стояло грубое распятие из растущей во дворе березки и прибитой к ней жерди, на котором повисла уже немолодая русская баба. С распоротым животом. И ее годовалый ребятенок, насаженный на тот кол забора, от которого и была оторвана жердь. Я даже сначала поверить не мог, что оно вот так вот… думал, просто какой-то садист попался. Ну, мол, солдаты, ремесло такое, и времена ноне суровые — так что встречаются… А потом снова нечто подобное увидел. И еще… А уж затем мне отец Исидор все и разъяснил. Мол, для их богословов все, кто не их веры, вроде как и не люди вовсе. А грязь. Вот они, мол, землю от грязи и очищают. А я еще в подтверждение этому вдруг вспомнил рассказ того же Легионера. Ну мы как-то на охоте разговорились, отчего у вроде как отсталых и забитых русских все народы, что они под свою руку взяли, — на месте. Как по описи. Да еще и умножились числом… Нет, сейчас многие сокращаются, но опять же в соответствии с общероссийской тенденцией, вызванной массовым падением рождаемости. А так — жили себе и множились. А вот во вроде как куда более, как считается, цивилизованной и правовой Америке индейцев вытравили почти поголовно. И Легионер выдал. Оказывается, в начале колонизации Америки все конфессии столкнулись с необходимостью определиться по отношению к индейцам. В смысле — считать ли индейцев людьми. Так вот, испанцы, рассмотрев этот вопрос, пришли к выводу, что индейцы все-таки люди. Ну или как минимум могут ими стать, пройдя таинство крещения. А англичане решили, что нет. Индейцы не люди. И потому можно совершенно спокойно освобождать землю от этой «грязи» для расселения настоящих людей. Вот такая вот чисто протестантская этика… А с другой стороны — вполне себе правовой подход, коим лаймы всегда так гордятся. Есть решение, что индейцы — не люди, значит, какие вопросы-то? Права, гуманизм или хотя бы справедливость и милосердие — это ведь только по отношению к людям… А мы-то, идиоты, считаем, что расовую теорию в широкое, так сказать, обращение Гитлер ввел…
И я ведь, когда Легионер это все рассказывал, как-то к себе, ну и вообще к нам, русским, это и не отнес. Индейцы — это ведь где-то там, далеко, на другом континенте… А тут вот оно как оборачивается, значит. Ну что ж, с волками жить — по-волчьи как там оно будет? Так вот потом не забижайтесь…
— Что делать думаешь?
Мишка упрямо набычился.
— Лагерь ставить будем, укрепленный.
— А не навстречу свеям идти? Псков-то в осаде сидит. Отбивать надо.
— Нет. Они сами к нам придут. Им, чтобы Псков поимать, наше войско разгромить надобно. Иначе никакой осады у них не получится. Придется от Пскова уходить. Так что непременно на нас пойдут. А мы покамест приготовимся, позиции обустроим, пушки развернем.
Я согласно кивнул.
Основополагающей мыслью всей нашей новой полевой тактики было утверждение, что солдаты должны лить пот до боя, а не кровь во время. Вследствие чего она предусматривала максимально широкое использование полевой фортификации. Что, впрочем, было вполне в духе как современной, так и перспективной военной мысли. Вон во время Бородинской битвы наши так же еще и редуты, и флеши, и простые окопы использовали. Так что все в тему…
Войска начали разворачиваться прямо с марша. На вершине не слишком крутого холма споро застучали топоры. Там оборудовались артиллерийские позиции. Батареи двенадцатифунтовых орудий устраивались на древо-земляных бастионах, представляющих собой срубы, заполненные землей. Позиции гаубиц были в промежутках между этими бастионами. Общая глубина нашего боевого порядка не должна была превысить двухсот пятидесяти саженей, поэтому дальности стрельбы гаубиц хватало для того, чтобы накрыть подходившие шведские шеренги как раз где-то на дальности действительного огня из стрелкового оружия (правда, в обрез). А далее должны были работать пушки.
К вечеру на опушке леса были замечены разъезды шведских рейтаров, а рано утром татары Касимовского уездного главы Селим-хана принесли весть, что шведы снимаются с лагеря.
С оборудованием позиций было закончено часа за полтора до подхода шведов. После этого я велел пристрелять орудия. Что оказалось весьма полезным, ибо, как выяснилось, углы возвышения на двух гаубичных батареях были высчитаны неверно и при открытии огня они накрыли бы свои войска. Вот что значит отсутствие боевого опыта. На учениях-то все получалось отлично, а тут мандраж, а старшие командиры не проверили, ну и так далее по цепочке…
Шведы подошли к полудню. Наши войска к тому моменту уже были полностью развернуты. Основу позиции составляли пехотные полки нового строя и стрельцы, занимающие центр боевого порядка. Стрельцы занимали левую окраину центра, укрепив свою позицию гуляй-городом, полки нового строя были выстроены в две линии по пять полков в каждой, первая из которых была укреплена редутами. Еще два полка Мишка оставил в третьей линии, служившей резервом. А вся полоса перед редутами и гуляй-городом была засеяна рогатками. В промежутках между полковыми колоннами и баталиями стрелецких приказов располагались батареи шестифунтовых орудий, а трехфунтовые полковые были установлены непосредственно на редутах. Конница, коей в войске общим числом пятьдесят тысяч человек было ровно половина, располагалась по обоим флангам. Причем все кирасирские полки Мишка сосредоточил на правом фланге, рассчитывая в нужный момент опрокинуть шведскую кавалерию и ударить шведам в тыл.
Шведы развернулись быстро, где-то за час. Мишка даже губу закусил от обиды. Наше-то войско строилось часа три. Даже новые полки и то разворачивались и занимали позиции где-то часа полтора, про стрельцов и поместную конницу вообще говорить нечего, а тут вот так, прямо с марша… Внезапно он привстал на стременах и торопливо выдвинул подзорную трубу. Я лишь завистливо вздохнул. Таковых во всем войске имелось лишь пять штук. Их производство только налаживалось на Гусской стекольной мануфактуре… Ой, да что там, оно уже лет пять как налаживалось. Ну не получалось пока у мастеров нормальных линз. Остальное-то стекло уже шло вовсю. Даже с листовым, то бишь оконным, кое-что стало получаться. Для его производства додумались использовать подложку из расплавленного олова, на кое и опускали раскаленный стеклянный лист, вылезший из валков. Впрочем, его пока вовсю использовали для производства больших, так сказать, широкоформатных зеркал, которые шли исключительно на экспорт, потому как стоили совсем уж неприличные деньги. А вот с линзами было плохо. Девяносто пять процентов продукции уходило в брак. Так что во всей армии имелось только пять подзорных труб — у командующего, воевод большого полка и полков левой и правой руки (так здесь обзывались центр и фланги), а также у начальника над всей артиллерией. Царю не досталось…
— Вона, гляди, государь, штандарт королевский… — повернул ко мне возбужденное лицо Мишка, а затем, вспомнив, что мне глядеть-то не во что, протянул свою трубу. — Там вон, у опушки.
Я уставился в указанное место. Точно так и есть… а вон, похоже, и сам Густав II Адольф, его величество король шведский. У, сука… Я смачно сплюнул. Ладно, не хрен заводиться. Сам я тоже хорош — воевать не собираюсь, мир, мол, нужен. Тоже мне еще Резун номер два выискался. Мол, Гитлер напал потому, что Сталин его спровоцировал, потому как сам напасть собирался. А так бы он, сука, не напал бы… Ха-ха три раза. Нет, хрен тут получится не воевать. Но такого вот как сейчас, с бухты-барахты, в тот момент, когда наиболее готовы к войне не я, а всякие уроды, я более не допущу. Хватит с меня той распятой бабы…
Со стороны шведских позиций послышался грохот барабанов. Мишка шумно выдохнул и прошептал:
— Двинулись…
Шведы шли красиво. Били барабаны, развевались знамена, строгие шеренги пикинеров с длинными, не менее четырех метров, пиками, мерно покачивающимися над головой, словно причудливый лес, обрамленные мушкетерами, несущими на плечах тяжелые мушкеты и подставки для стрельбы, неуклонно надвигались на мое войско. Шведов было меньше, но ненамного, тысяч тридцать пехоты и около семи конницы. Ну и три десятка орудий гораздо более скромного калибра… По артиллерии наше преимущество было более чем трехкратным, а по массе залпа чуть ли не шестикратным. Так же сильно мы превосходили их конницей. Хотя по поводу качества можно было спорить… Все-таки поместные сотни являлись конницей иррегулярной, а кирасирские полки еще ни разу не были испробованы в бою. А вот по пехоте они имели превосходство. Причем с учетом того что в войске Густава Адольфа все солдаты были сплошь ветеранами Датской и Польской войн, оно могло оказаться решающим…
Вот первые шеренги преодолели мысленную линию досягаемости огня двенадцатифунтовых пушек. Но наши орудия молчали. Я нервно оглянулся. Мишка с каменным лицом стоял рядом с бароном фон Шульце, командующим нашей артиллерией. Именно ему принадлежала идея расположить орудия именно так, чтобы они вели огонь не прямой наводкой, а через голову своих войск. Барон держал в руках еще одно техническое устройство, каковое ныне стало едва ли не главным отличием артиллерийского офицера в моем войске, — часы. Причем не обычные, а с секундной стрелкой. Часы наши часовые мастерские пока выпускали не шибко точными, за сутки они убегали где-то на минуту, так что, например, морские хронометры мне приходилось закупать в Англии и Голландии, но зато часы с секундной стрелкой начали производить именно мои мастерские. Как раз для артиллерийских офицеров. Кои использовали их, например, для засечки времени от момента выстрела до момента падения бомбы, выпущенной из гаубицы или мортиры при данном угле возвышения ствола. Очень, знаете ли, помогает при стрельбе по двигающимся пехотным колоннам…
Я снова повернулся и уставился на приближающихся шведов. До полосы рогаток им оставалось пройти еще где-то около сотни саженей, и тут… я оглох! Белоснежный Бурко, на котором я восседал, вздрогнул и присел на задние ноги, несмотря на то что его уши были заботливо заткнуты берушами. Ни хрена себе рев! И это всего от выстрелов ста с небольшим орудий. Это что же тогда творилось на Бородинском поле, где стреляло в десять раз больше?.. Но эти мысли промелькнули как-то так, вскользь, потому что я во все глаза пялился на поле боя.
Первый залп не впечатлил. Ну не то чтобы он оказался неудачным или наши сплошь промазали… Просто во время Южной войны во время полевых сражений я еще ни разу не оказывался на столь великолепной наблюдательной позиции, когда все поле боя и все войска были передо мной как на ладони. Да и стреляли тогда по большей части в упор, а не как сейчас — через голову своих войск. Поэтому особо смотреть было не на что. Так вот, этот залп ничем не напоминал кино. Никаких зрелищных разрывов. Никакого воя падающих снарядов. Залп — а затем еле слышные шлепки упавших ядер и совсем глухие и не шибко впечатляющие разрывы упавших бомб. Нет, какое-то количество солдат были убиты, другие вывалились из строя и, придерживая обрубки рук или окровавленный бок, поковыляли в тыл, стараясь сразу же уйти с направления движения полков второй линии. Но таких было не слишком-то и много. Потому что часть ядер и бомб, к тому же едва ли не большая, вообще просто взрыхлили землю в промежутках между стройными линиями пехоты. Навскидку, приближающееся войско потеряло, причем и убитыми, и ранеными, которые сейчас ковыляли в тыл, не более нескольких десятков солдат…
Я потряс головой и поковырял пальцем в ухе. Бесполезно. Звенит. Я оглянулся. Орудия уже подкатили к прежним позициям, и сейчас вокруг суетились расчеты, торопливо заряжая их… И в этот момент грянул залп снизу. Я живо обернулся. Это вступили в бой полковые пушки. Шведы уже приблизились к рогаткам на три десятка саженей, войдя в радиус досягаемости «дальней картечи», каждый шарик которой весил четверть малой гривенки, а было их в увязке двадцать пять штук. «Ближняя картечь» весила вдвое меньше, но зато в увязке их было аж восемьдесят штук… И почти сразу же после этого снова загрохотали батареи на бастионах. Споро…
Я тут как-то попытался подложить язык, предложив сделать нечто вроде зарядного картуза, то есть заранее отмеренный и уложенный в холщовые мешочки заряд, которым прямо так и заряжать пушки. Как выяснилось — идея оказалась глупой. Холст горит много хуже пороха, и уже после трех-четырех залпов казенник орудия забивался так, что новые заряды не влезали. А перейти на обычное заряжание — насыпным порохом — не получалось, поскольку, вследствие того что в стволе оказывалось множество тлеющих волокон холста, порох загорался еще в процессе заряжания. И потому в этом случае перед заряжанием необходимо было выцарапать из ствола весь тлеющий холст и только потом можно было снова стрелять. Так что получалось не ускорение, а многократное замедление стрельбы… Хотя идею с отмеренным зарядом приняли. И сейчас заряжающие рысью таскали от зарядных ящиков к орудиям отмеренные заряды, упакованные от сырости в толстую вощеную бумагу, которая производилась на «китайской» бумажной мануфактуре. Но засыпались они в ствол обычной шуфлой.
Снизу грянул пищальный залп. Шведы уже подошли к рогатками и шустро принялись их растаскивать. Потом опять подали голос полковые пушки, и почти сразу же снова пищали. Первая же отстрелявшаяся шеренга уже быстро отошла за спины товарищей и споро заряжала пищали. Это называлось «караколирование» и в теории выглядело весьма эффективно, но полковник ван Хаансен, командир Серпуховского полка, рассказывал мне, что сие срабатывает так, как нужно, только в случае, если в войсках соблюдается крайне высокая дисциплина. Потому что, когда ты шибко бежишь в тыл от свирепо накатывающего на тебя вала вражеских войск, бывает очень трудно остановиться там, где нужно, а не продолжать нестись во все лопатки от приближающейся смерти… Что ж, сражение началось. Мне оставалось только ждать…
Шведы ударили сильно. Так, что первая линия поддалась. Не вся. Полки нового строя сумели устоять, а вот стрельцы… Гуляй-город был довольно быстро разнесен в щепы легкими гаубицами, передвигавшимися прямо в боевых порядках шведской пехоты, совсем как это было предусмотрено для наших полковых орудий, а затем шведы остановились и дали по стрельцам несколько убийственных залпов. Те пытались отвечать, но не выдержали сумасшедшего темпа огня шведских мушкетеров и покатились назад, обнажая фланг упорно сражающихся полков нового строя. Я вцепился в узду, изо всех сил сдерживая желание броситься навстречу стрельцам… но тут мимо меня сверкающей молнией пролетела фигура моего командующего.
— Мишка! Стой! Куда?!
Вот ведь черт. Сам-то куда? У него же есть воевода большого полка. Я яростно выругался и оглянулся. Басманов, потрясая обнаженной саблей, под грохот барабанов выводил полки резерва на позицию перед артиллерией. Да, если мы пропустим шведов к пушкам, то сражение можно считать полностью проигранным… А чуть дальше точно так же под барабанный бой разворачивались в сторону наступающих шведов полки второй линии, закрывая обнажившийся фланг первой. Я снова повернулся к накатывающейся шведской волне. Ну он у ме… Я вздрогнул и похолодел. Мишка плясал на коне перед слегка замедлившимися стрельцами, превратившимися в неорганизованную толпу, что-то горячо им втолковывая. Но тут приблизившиеся шеренги шведов остановились и дали залп. И его снесло с седла…
Когда я опомнился, то обнаружил, что и сам галопом лечу к снова ударившимся в бегство стрельцам. В голове было пусто, ни одной цельной мысли, только какие-то обрывки типа: «Как их остановить-то?.. Что я Ксюхе-то скажу?..» Но тут кто-то из стрельцов, видно, сумел сфокусировать взгляд на приближающемся к ним всаднике, и по бегущей толпе зашелестел легкий шепот: «Царь… царь… царь…» А я резко осадил коня и заорал:
— Молодцы, стрельцы!
Бегущие ошарашенно притормозили. А я резко развернулся и, ну как в той внезапно пришедшей мне на ум байке про Суворова, махнул рукой, заорав:
— Ничто! Заманивай их, братцы, заманивай!..
Стрельцы недоуменно переглянулись, но как-то подобрались. Я же продолжал скакать легкой рысью перед толпой, крича:
— Заманивай их, братцы, давай заманивай!.. Да строй-то держите, а то прям толпой несетесь! Десятские, чего молчите-то? Строй держать!
В бегущей толпе раздались неуверенные голоса стрелецких десятских и сотских, и спустя где-то полминуты она начала снова постепенно принимать некое подобие строя. Я скакал, закусив губу и бросая отчаянные взгляды то на начавшую приходить в себя толпу стрельцов, то на мерно накатывающуюся несокрушимую фалангу шведской пехоты. Ну же… орлы, быстрее, быстрее приходите в себя!..
— Стой! — заорал я, вскидывая руку. — Хватит! Более не надо! Кругом! Заряжа-ай!
И еще несколько минут назад беспорядочно отступавшая толпа остановилась и, обернувшись, принялась деловито и споро заряжать пищали. Я оглянулся через плечо. Батареи дальнобойных орудий и гаубиц продолжали мелко сотрясать склон холма, посылая залп за залпом в сторону шведов, а перед ними торопливо разворачивались резервные полки. Ну еще бы минут пятнадцать продержаться…
— Пали! — послышался рев стрелецких голов, и остановившаяся стрелецкая шеренга окуталась клубами порохового дыма.
Но спустя мгновение приблизившаяся на дистанцию эффективного огня шведская шеренга ответила слитным залпом, и… я почувствовал, что лечу по воздуху, нелепо растопырив руки и ноги.
Приземление было жестким. Похоже, я на несколько мгновений потерял сознание. Потому что, когда очухался, вокруг толпилось несколько стрельцов и отовсюду слышались крики:
— Государь! Государя убило! Свеи государя подстрелили…
Я дернулся, собираясь подняться, но грудь пронзило такой болью, что я чуть снова не потерял сознание. Вот гадство!.. Однако мое движение не осталось незамеченным. Надо мной склонилось лицо, заросшее косматой бородой, и обеспокоенно выдохнуло:
— Живой?
— Да, — с натугой выдавил я из себя.
— Живо-ой! Живой государь-то! — разнеслось вокруг.
А потом откуда-то из первых рядов внезапно послышался дикий, почти медвежий рев:
— А-а-а, нехристи! В бердыши их, робяты! За государя!
И вся еще мгновение назад растерянная масса стрельцов, остервенело взревев, метнулась вперед, на секунду тому назад еще отчаянно страшную шведскую фалангу. И я мгновенно остался один. Несколько минут я лежал, молча глядя в небо, а затем, собравшись с духом, медленно приподнялся на локтях.
— Государь! — послышалось сзади.
Но повернуться и посмотреть, кто там, не было никакой возможности. Спустя мгновение рядом рухнула грузная фигура Хлопка, начальника моей личной сотни, которого я в начале сражения отослал с поручением к командиру правого крыла воеводе Беклемишеву. Тем более что и всю сотню я отослал туда же, считая, что здесь, рядышком с артиллерийской позицией, в самом сердце войска, мне уж точно ничто не грозит, а вот там может понадобиться каждое умелое копье…
— Ах ты, бог ты мой… — покаянно пробормотал Хлопок. — Где ранен?
— В грудь! — придушенно отозвался я. — А ты что… здесь? Почему?..
— Так опрокинули шведа-то, — отозвался Хлопок, сноровисто ощупывая меня. — Эвон он назад покатился. Ох ты… прости, государь!
Я взвыл. Очередное его движение отозвалось в теле такой дикой болью, что мамочка моя…
— Так ведь не ранен ты, государь, — облегченно выдохнул Хлопок, — эвон, обе пули в кирасе торчат. Не пробили.
— А чего ж больно-то так?
— Да, видать, ребра сломаны… — с готовностью пояснил Хлопок. — А то и вовсе треснуты токмо. Когда ребра треснуты — завсегда так болит.
Я скосил глаза на кирасу. Точно. Вот они, голубушки. То есть в кирасе торчит только одна. А от второй осталась рельефная вмятина. Ну, Аким, непременно штоф тебе поставлю. Экую добрую сталь сварил…
— Помоги встать, — прошипел я.
— Так это… лучше тебе лежать, государь, — озабоченно отозвался Хлопок. — Не дай бог, ребра сломаны…
— Заткнись, — просипел я, — помоги встать… Тоже мне няня нашлась…
Шведы действительно отступали. Как это ни казалось удивительным, но на левом фланге четыре тысячи шведских рейтар смогли сдержать удар почти втрое большего числа всадников поместной конницы, но вот удар четырех кирасирских полков на правом фланге им удержать не удалось. Как выяснилось, воевода полка правой руки боярин Давыд Жеребцов велел сызнова пустить вперед тяжелых те сотни, что были обучены рейтарскому бою. Более опытные шведские рейтары повыбили их почти подчистую, но зато разрядили оружие, и противопоставить выходящим на атакующий аллюр и уже склонившим копья кирасирам им оказалось нечего. Таранный копейный удар кирасир оказался страшен, а сразу ударившие в сабли поместные сотни, следовавшие вплотную за ними, довершили разгром шведской кавалерии, а затем развернулись и ударили во фланг шведской пехоте. Но… это не было разгромом. Шведы потеряли большую часть кавалерии… кирасиры, не останавливаясь, проскочили до шведских батарей, принудив шведские пушки замолчать… армия шведов оказалась в полуокружении, но… отступала в полном порядке. Железные шеренги шведской пехоты раз за разом отбрасывали от себя накатывающиеся на них волны поместной конницы, продолжая отходить к лесу и огрызаясь со всех сторон слитными залпами.
Я помотал головой. Да уж, шведы… и этих железных воинов мне предстояло разгромить? Черт, похоже, я со своим… ну… скажем так, «рациональным пацифизмом» зашел слишком далеко. Это Жуков, что ли, говорил, что долго не воюющая армия превращается в бесполезную, бюрократическую организацию? Или как-то еще… но смысл точно был такой. Да и пацифизм мой, как уже видно, оказался не таким уж и рациональным. Ну да ладно. Хоть не проиграли…
Вечером, когда я лежал у себя в шатре (моя грудь была обмотана тряпицей, которую изгваздали в какой-то вонючей мази, призванной облегчить снятие здоровенного кровоподтека), ко мне приковылял Мишка. А все ж таки Господь правду видит. И не дает погибнуть тем, кто свой живот готов положить за его землю — Святую Русь. Мишка также получил три пули, в кирасу и набедренник, последняя пробила-таки доспех и прошила мякоть бедра. Но остальные две застряли, поэтому, если не считать ранения бедра, он отделался почти так же, как и я, — трещинами в ребрах. А не попасть в плен ему помогло то, что он потерял сознание, и… отменная дисциплина шведов. Шведские солдаты просто перешагнули через валявшееся на земле тело какого-то знатного русского и двинулись дальше, спеша добить побежавших русских. Никто не сделал ни малейшей попытки выскочить из строя и хотя бы ощупать карманы… А затем точно так же откатились назад, оставив уже очухавшегося, но притворившегося мертвым Мишку лежать на том же месте, где он упал.
— Ты как? — морщась, поинтересовался Мишка.
— Так же, как и ты, — тоже морщась, ответил я и, скривившись, буркнул: — Да уж, тоже мне видок у царя и командующего победоносным войском.
Мишка удивленно воззрился на меня, а потом зашелся в хохоте, тут же превратившемся в лающие, кашляющие звуки.
— Ох… не смеши. Больно…
Я покосился на него с сочувствием. Да уж знаю. Сам такой…
— Ладно, как там наши дела?
Мишка посмурнел.
— Стрельцы старых приказов полегли почти все. Дай бог, пять сотен осталось. В новых полках потери невелики. С шесть сотен убитыми и вчетверо от того ранеными. В артиллерии потеряно десяток пушек и шестнадцать расчетов. Это те, кто рядом со стрельцами стоял… Так же много полегло и у поместной конницы. Тысячи полторы убитыми и почти шесть ранеными. А в кирасирских… — он вздохнул, — тяжелые сотни почти без потерь — под сотню раненых и шестеро убитых, а легкие повыбило почти все. И хотя убитых всего сотни три, но остальные почти поголовно раненые.
— Та-ак, — тяжело протянул я. — Вот и столкнулись с европейской армией. Первое же сражение — и войска почитай нет.
— Ну почему нет?! — возмутился Мишка. — Пехота почти вся боеспособна, ну кроме стрельцов… артиллерия — тоже, да и конницы поместной еще тысяч…
— Ну и много она навоевала? — оборвал я его. — Поместная-то эта?
Мишка притух. Отвечать было нечего. Если против татар или там увлеченно вцепившихся друг в друга башкир и ногайцев поместные сотни еще представляли некую и иногда грозную силу, то на этом западном театре боевых действий… Да что тут говорить!
— А как наши иноземцы?
Существенную часть офицеров-артиллеристов, а также офицеров пехотных полков нового строя составляли иностранцы. Ну не было у нас еще подготовленных командиров, способных управлять новыми частями в бою. Совсем новое дело ведь — тактика совершенно незнакомая, команды…
Мишка недоуменно покосился на меня. И я пояснил:
— Так ведь тоже ж эти протестанты, мать их…
Скопин-Шуйский задумался.
— Да вроде как ничего. Добро командовали. Я специально-то не интересовался…
— Так поинтересуйся, — ворчливо пробурчал я, но затем сбавил обороты: — Токмо осторожно. Чтобы ежели чего — людей не обидеть… Да, а шведы как отделались?
Мишка слегка повеселел.
— Да тоже не шибко. Конницы у них ноне почитай и нет. Хорошо, если тысячи три осталось. Пехоты мы у них тоже тысячи четыре положили. Причем, считай, половину стрельцы. По большей части бердышами. И еще мы двадцать три пушки захватили. Правда, исправных всего осьмнадцать. И пленных поимали почти семь тысяч. По большей части, раненых, ну тех, что на поле боя остались либо потом отстали, когда шведы побегли.
Как же, побегли они… Отступили в полном порядке. Но вследствие того, что поле боя осталось за нами, действительно много раненых шведских солдат досталось нам в качестве пленных.
— И сколько у них всего осталось?
Мишка задумчиво пожал плечами.
— Да, я думаю, с половину от того, что было. Ну ежели еще и тех раненых, что смогли с ними отступить, считать.
Я слегка повеселел. Густав Адольф, выходит, потерял половину армии… Но затем вспомнил, что у него еще есть войска, которые держат в осаде Псков и Ивангород, и мне снова стало плохо.
— Ну и что будем делать?
— Ну… — Мишка снова пожал плечами. — А что? Воевать будем. Эвон подтянем стрельцов и ополчение из Новгорода и Ладоги, да и еще поместные сотни подойдут. А в артиллерии новые расчеты сформируем. Пушки-то целы, так возьмем пушкарей из того же Новгорода… — Мишка держался спокойно, но было ясно, что армии, чтобы биться со шведом на равных, у нас пока нет.

На месте боя армия простояла четыре дня. За это время те раненые, которым было суждено умереть, отошли в мир иной, а остальные мало-помалу пошли на поправку. Все ж таки у меня была, считай, самая эффективная военно-медицинская служба во всей Европе. Когда к лагерю подтянулись еще три тысячи городовых стрельцов из Новгорода и Ладоги, а также подошли еще тысяч семь поместной конницы, исполченной в дальних губерниях, мы двинулись к Пскову…
Псков встретил нас звоном колоколов. Как выяснилось, шведы отошли от города еще неделю назад. Так что в осаде они отсидели меньше месяца. Штурм был только один. Шведской артиллерии удалось частично разрушить Валаамскую и Высокую башни, но стены устояли. Поэтому шведов отбили с малым уроном для себя и немалым для них. А потом большая часть осаждавшей армии снялась с места и куда-то ушла, и псковичам удалось провести несколько удачных вылазок. Так, во время одной они сумели посечь почти три сотни шведов и уничтожить шестиорудийную осадную батарею. А однажды ночью оставшиеся шведы и вовсе тихо снялись и ушли.
Еще одно сражение с Густавом Адольфом нам пришлось выдержать у Яма. На этот раз шведы не рискнули атаковать в лоб, заняв укрепленный лагерь. Но Мишка нагло, прямо на глазах шведской армии сумел выстроить древо-земляные бастионы для двенадцатифунтовых орудий и принялся расстреливать шведов с дистанции, на которую их более легкие пушки не добивали. При этом продолжая активно окапываться. Часа через три такого обстрела шведы не выдержали и двинулись-таки в атаку. На этот раз ее удалось отбить несколько легче, чем в прошлый. Но назвать это разгромом тоже было нельзя. Шведы потеряли убитыми и ранеными тысяч шесть, мы — восемь, по большей части среди поместной конницы, из коих, как я надеялся, вследствие работы наших военных дохтуров в строй вернется не менее трех тысяч, а выживет в целом не менее пяти. Однако на этот раз у меня появилось ощущение, что войну мы, пожалуй, выиграем. В общем, успехи в этой кампании у шведов были довольно скудными, мое же войско постепенно набиралось боевого опыта, и даже поместные сотни в этой битве действовали заметно более умело, до зимы уже недалеко, а там уж я развернусь. К Рождеству соберем Земский собор, на котором я продавлю чрезвычайный военный налог, и к весне мы будем иметь еще десять, а то и пятнадцать полков нового строя. Да и почти пятнадцать лет не воевавшее поместное войско за зиму заметно подтянем. Ну, Густав Адольф, держись…
Однако, как видно, примерно такие же подсчеты сделали и шведы. Потому что в одном дневном переходе от Ивангорода в мой лагерь прибыл посланник Густава II Адольфа граф Мартензон с предложением «уладить недоразумения, возникшие между двумя братьями — христианскими королями». Я выслушал его спокойно, хотя все время, что он говорил, у меня перед глазами стояла та распятая баба. Значит, недоразумения, говоришь? Ну-ну…

3

Борт флейта «Тюлень» мягко ударился в пеньковые кранцы, и Пахом Лабушкин зычно приказал:
— Концы на пирс!
Матросы швартовочной команды лихо швырнули стоящим на пирсе портовым швартовщикам толстые пеньковые канаты, которые те тут же сноровисто навертели на массивные чугунные кнехты. Рулевой мгновенно отработал рулем. Канаты натянулись, а потом чуть провисли. Пахом еле заметно выдохнул. Все. Дошли. Долгое и трудное путешествие через океан закончилось…
Четыре месяца назад караван из трех флейтов, возглавляемый его «Тюленем», покинул устье Северной Двины и двинулся в далекий путь. Из капитанов трех кораблей только Пахом ранее ходил этим маршрутом. К тому же его флейт, в отличие от судов остальных купцов, числился «государевым дозорным». Вследствие чего ему ранее, до того как открылся нынешний маршрут, частенько приходилось ходить Белым морем до Пустозерского острога и далее, аж до самой Мангазеи, гоняя иноземных купцов, пытавшихся обойти «цареву монополь» на пушную торговлю. Что далеко не всегда проходило мирно. Так что и команда у него была самой слаженной и опытной. Потому-то он, первый раз в жизни, и был назначен старшим конвоя. То есть ему на время похода было присвоено звание «флаг-ман». Что означало — человек флага, человек, чей флаг во всем конвое являлся для остальных главным…
На Фарерах к конвою присоединились еще два флейта, закончившие килевание, из тех, что курсировали между Европой и Вест-Индией, так что число подчиненных ему вымпелов выросло до пяти. Это уже была какая-никакая эскадра, и втайне Пахом слегка возгордился, но забот тоже прибавилось шибко. Вести через океан конвой с таким числом судов было нелегко.
Пока шли до Флориша, попали в сильный шторм. И потом Пахом несколько дней собирал разметавшиеся по океану корабли. Одного, флейта «Белёк», так и не сыскали. Но, слава богу, на второй день стоянки в Санта-Круш-даш-Флореш он сам появился на рейде. Однако корабли потрепало изрядно, на неделю пришлось задержаться в Санта-Круш-даш-Флореш, для ремонта. И лишь седьмого августа двинулись в последний рывок…

— Коспотьин кэпитьэн. Фам неопхтьем хорошьи плетник?
Пахом обернулся. Вот ведь пронырливое племя. Только успели пришвартоваться, а эти уже тут.
— Плотник? Не, не нужно. Дерево сухое — то да. Куплю. А плотник добрый есть свой.
— О-о, у менья есть оушень, оушень хорошьи теревьо. Расное — и дьюб, и тик, и…
— Да погоди ты мелькать-то. — Пахом добродушно махнул рукой. — Я еще капитану порта не доложился. Да и не буду я так брать, сразу-то… Посмотрю, приценюсь. А то знаю вас — за деньгу копейку просите, а потом дрянной товарец подсунуть норовите.
— О-о, каук мочно?! — возмутился торговец. — У менья оушень, оушень хорошьи товар…
Но Пахом его уже не слушал.
— Аграфен! — зычно крикнул он, а когда боцман резвой рысью подлетел к нему, мотнул головой в сторону привязавшегося торговца. — Возьми Кольшу, да сходите с ним, эвон с этим банным листом, дерево посмотрите. Да сразу не берите. Сначала цену разузнайте. А то знаю я их…
— Знамо дело, — отозвался боцман.
Он служил на флоте уже пятнадцать лет. Из первых царевых даточных людишек, что еще на аглицких и нидерландских кораблях матросскую науку осваивали. Да и вообще из морского народа — поморов. Не то что Пахом…
Пахом Лабушкин родом был из Костромской губернии, из мелкопоместных детей боярских. И на флот угодил только четырнадцати лет от роду. В числе тех дворян, что царь Федор отослал обучаться морскому делу в Соединенные провинции. Поместье у них было небольшое, а отца Бог одарил шестью детьми, четверо из которых были мальчики. Старший успел ухватить последнее царево испомещение, после того как с отцом ходил немирных башкир и ногаев усмирять. Батюшка тогда говорил, что казанцы, башкиры и ногаи друг друга шибко резали. Как те же башкиры крымчаков в Южную войну. Потому-то царь в эту войну, что со свеями была, с них никакого войска не требовал. Неоткуда ему было взяться. Вокруг Уфы да Казани почитай никаких кочевий не осталось. Наново пришлось землицу населять. Да и в приволжских степях тоже куда вольготней стало. Так что только касимовские с войском ходили. Ну да не о том речь-то… Старший-то как раз там, под Казанью, землицу-то и ухватил. А им троим младшим тогда годов мало было, чтобы на цареву службу вставать. А как они подросли, ан войны-то и нет. И потому всем выпало на отцовой шее сидеть. Да и коли была бы — невелика подмога. Ну как на восемьдесят четей не лучшей костромской земли ажно четверых воев снарядить? Тут же оружия однова рублей на сто целковых, да кони, да одежа вместная… Когда объявили царский зов охотников морскому делу поучиться, Пахомка, коий третьим по возрасту среди братьев был, с батюшкой посоветовался да и решился. Тришка, который вторым по возрасту был, моря побоялся. И потому лишь во второй царев зов пошел, коий в сухопутное нидерландское войско новиков дворянских да боярских зазывал. Так что они с Пахомом через полтора года в Амстердаме встретились. Пахом тогда только из этих же мест вернулся. На Арубу и Кюрасао ходили. Трижды наглым англичанишкам тогда отпор пришлось давать… Ну а Трифону довелось повоевать с испанцами под руководством самого Мориса Оранского. И он даже сумел выслужить сержантский чин. А ноне в Костромском полку уже в капитанах ходит. Как и Пахом. Да только и не совсем эти «как» похожие. Потому как капитанов русских в полках нового строя уже несколько дюжин, а вот капитанов кораблей из таковых на весь флот лишь трое. А уж «флаг-маном» из русских и вообще пока один только Пахом и хаживал. Так что по всему выходило — обскакал он брата… А все потому, что батюшка их всех в детстве порол нещадно. Заставляючи письму, да цифири, да языкам греческому и немецкому у монахов соседнего Свято-Введенского монастыря учиться. Потому у них наука так быстро и в толк пошла. Оне с братом даже, пока в Соединенных провинциях были, успели еще и в Лейденском университете всяких ученых людей послушать, свои заработанные гульдены на то тратя. Многие из тех, кто с ими служил, их тогда на смех поднимали… а потом, когда они уже домой возвернулись, локти себе кусали. Потому как когда в Разрядном приказе об том, что оне в университете поучились, прознали, так Тришке тут же сержанта дали и цельный взвод под команду. А Пахом сразу же боцманом стал.
До конторы капитана порта Пахом добрался быстро. Ну да тут, в Мариевске-Дальнем, все быстро. Городок-то крошечный. Дай бог сотни две людишек живет. А на всем острове Гваделупа и четырех сотен не наберется. Да и те почитай все иноземцы. Французы. Потому как раньше этот остров французам и принадлежал. А потом оне его в приданое за царицей Марией Генриховной царю отдали. Ну да им с того небольшой убыток. У них тут еще и Мартиника, и Тортуга, и на Эспаньоле колонии есть. Так что, хотя этот остров нонича вроде как и русский, живут здесь все одно по большей части французы…
Капитан порта, Никодим Докучаев, торчал в своей конторе… Ну одной из своих, поскольку был здесь, на Гваделупе, един во всех лицах. Докучаев был его старым знакомцем. Хучь и возрастом старше Пахома на восемь лет. Он был из тех детей боярских, что были избраны царевой волей для догляда за новиками, кои в нидерландском флоте обучение проходили. И вместе с ими по вантам и реям пять лет лазал. Оттого принял Пахома радушно.
— Ну здорова, костромской, здорова. Наново пришел… Кофию будешь?
— Наливай, — кивнул Пахом, усаживаясь за стол напротив старого товарища. — А чего это ты, когда весь город в порту корабли встречает, в конторе затворился? Аль проглядел, бо заснул ненароком?
Никодим усмехнулся и в ответ спросил:
— Один пришел аль как?
Пахом усмехнулся, но ответил степенно, будто старый приятель его вовсе и не подначивал:
— Конвоем. Сам же знаешь, царевой волей одному купцу в эти края ходить не дозволено. Токмо не менее трех судов.
— Да я не о том, — продолжал подначивать его Никодим. — Знамо дело, выйти-то с Флориша должны были конвоем, а вот как дошли… — И он хитро прищурился, глядя на Пахома.
— Нормально дошли, — солидно ответил Пахом, — уже в самом конце какая-то шхуна привязаться попыталась. Да наглые какие! В одиночку ажно на пятерых поперли.
— А вы что?
— Да сбил им грот и бушприт, ну и отвязались, — небрежно отмахнулся Пахом. Хотя он вполне имел право на эту небрежность, поскольку у него на флейте служил, почитай, лучший канонир всего российского флота Жак Колиньи, родом француз, по прозвищу Колун, данному ему за умение разносить вражеские корабли буквально в щепы, коего он нанял уже здесь, — все одно внутри Пахому было приятно.
— Англичане, видно. С Ямайки, с Порт-Рояла. Самые наглые в энтих водах. — Капитан порта насупился и, как всегда в таких случаях бывало, принялся набивать табаком трубку.
Многие во время службы на флоте Соединенных провинций пристрастились к этой непотребной, осуждаемой церковью привычке. Но Пахом сумел удержаться.
— А что слышно? Людишек сюда слать не думают?
Пахом мотнул головой.
— Не слыхал. Да и вряд ли. И вообще, может, и с торговлишкой туго будет.
— А что так? — удивился Никодим.
— Да по зиме Земский собор прошел. Царь на ем дюже сердит был. Ну из-за свеев. И решено по десятой деньге на военные справы с земли собрать.
— Никак опять война? Свеи снова лезут?
— Нет, — Пахом мотнул головой, — свеи тихо сидят. Полячки покамест тоже. Просто царь вельми сокрушался, что насилу от свеев отбилися. Армия дюже неустроенна. Новые-то полки нормально, но ить мало их, а старые супротив свеев не шибко горазды. Как по старине накатываются, и свеи у них из-за того людишек много бьют. А оне супротив свеев поделать ничего не могут. У свеев-то вся армия из новых полков.
— И что? — не понял Никодим. — Почто, ежели войны нет, такую тяготу-то имать? Это ж… десятая деньга… — Он ошеломленно покачал головой.
А Пахом усмехнулся и добавил:
— Да не токмо в этот год, а и еще на четыре вперед… да всю хлебную, полотняную, льняную, поташную и лесную торговлю царь-батюшка в свою монополь забрал.
— И что, собор согласился? — недоверчиво переспросил Никодим.
Пахом только скупо усмехнулся. И Никодим поспешно осенил рот крестным знамением. Действительно, какую глупость спросил. Нешто у них Нидерландия какая бо Англия безбожная? Как можно с царем-то спорить? Да еще с таким?
— Так будут меня тут кофием поить али как? — весело спросил Пахом.
Капитан порта покаянно хлопнул себя по лбу тяжелой ладонью. Упустил, мол… И заорал:
— Максимка!
В приоткрытую дверь тут же просунулась черная, лоснящаяся физиономия.
— Та, хасяйна?
— Кофию свари.
— Карашо, хасяйна…
— Значит, людишек не будет… — тяжело вздохнул Никодим, когда слуга-негр закрыл дверь.
Пахом пожал плечами. Мол, мне-то откуда знать?
Никодим помотал головой.
— И о чем думают? У меня тут на складах товаров на полмиллиона рублев, бывает, скапливается. Наши-то суда купецкие конвоями ходят, а не по одному. Иногда столько караван ждешь, что уж и класть некуда. А ну как англичан принесет? Эвон они как испанцев чихвостят. А борониться чем? Под рукой большой десяток стрельцов да дюжина казаков. Французы, как уходили, все пушки из форта вывезли. У меня на бастионах две ползмеи стоят еще времен Грозного царя. Из них, что ли, по кораблям палить? Так лучше уж камнями кидаться. Толку столь же, а дешевле выйдет. Порохового зелья не пожгу, его и так мало… — И он сокрушенно махнул рукой.
Пахому стало жалко старого приятеля, и он примирительно сказал:
— Ну, можа, пришлют еще кого. Наш-то государь деньги считать дюже как умеет. Небось и здесь посчитает, сколь «Вест-индское товариство» потерять может, ежели местные разбойники разор учинят. На Мейнленде эвон как форт перестраивают. Почитай тысячи три посошной рати из Архангельска привезли, да стрельцов цельную сотню. И пушки уже.
— Так Шетленды-то государь почитай уж десять лет тому назад у датчан откупил. Да и стройку там затеяли еще до того, как свеи напали, — уныло махнул рукой Никодим. — А там еще и Флориш на очереди. Когда теперь до нас очередь-то дойдет?
Пахом несогласно мотнул головой.
— На Флорише у нас токмо фактория. Хошь и большая. А выкупить остров, как ранее собирались, ноне вряд ли получится. Потому не будет там государь ничего шибко строить. — Он задумчиво покачал головой и внезапно произнес: — А ведь, пожалуй, может статься, что здеся у тебя людишки скоро и появятся.
— Как это? — вскинулся Никодим.
Но в этот момент дверь конторы капитана порта отворилась, и вошел слуга Никодима Максимка с подносом, на котором стоял курящийся ароматным дымком кофейник и две фарфоровые чашки государева фарфорового завода. Фарфор был одним из тех товаров, кои пользовались на Карибах неизменным спросом. Местные купцы и плантаторы, уже поднакопившие жирок, понемногу начинали щеголять друг перед другом европейской одеждой, мебелью и предметами обихода. Даже русские зеркала, кои пока уходили влет в самой Европе, и то успели сюда добраться. Хотя таковых, как всем было известно, на все Карибы пока имелось три штуки. У губернаторов Ямайки, Эспаньолы и самого дона Себастиана де Браска, виконта д’Осуны, королевского судьи испанской Вест-Индии. Во что они им обошлись, можно было себе представить по тому, что испанские купцы предлагали Никодиму купить у «Вест-индского товариства» партию зеркал ажно в восемь штук, заплатив за каждое по две цены от той, за какую они сбывались в Амстердаме. Кстати, вполне возможно, они сейчас обретались как раз в трюмах какого из приведенных Пахомом кораблей…
— Да ты толком говори… — насел на Пахома Никодим, когда слуга, расставив чашки, вышел из конторы. В царевой поручительной грамоте, что была составлена им собственноручно для всех государевых людей, кои в «дальних землях» государеву службу правят, настрого запрещалось среди слуг или иных местных людишек о государевой службе баять, а тако же вести иные речи, кои к им прямого касательства не имеют.
— Да просто слух прошел, — уклончиво начал Пахом, — что на три новых корабля с Азова экипажи назначены. Мы-то думали, что просто нашу Архангельскую государеву дозорну эскадру усиливают. Ну на случай, ежели свеи с Балтики свою эскадру пошлют. Да только война эвон когда еще кончилась. А те корабли все одно азовскими полнют. Вот я ноне и подумал: а неспроста все! Зачем азовских на север слать, ежели никакого шибкого зарезу нету? Оне к нашему морю непривычны. Верно, отправить их куда хотят. Да почему и не к тебе? Азовские-то как раз к жаре куда как шибче привычны. А для чего ажно три военных корабля справлять? Токмо для конвоя воинского. Так что, может быть, и будет тебе еще прибыток людишек…
— Вот это бы здорово, — расплылся в улыбке Никодим.
— Да что ж здорового-то? — снова эдак с подначкой усмехнулся Пахом, прихлебывая кофий.
Никодим непонимающе уставился на него.
— Тебе ж один убыток токмо, — пояснил Пахом. — Ноне ведь ты кто? И капитан порта, и комендант, и еще почитай цельный губернатор. А ежели тебе кораблей да стрельцов пришлют, рази ж они под твое начало сюды объявятся? Не-эт, — тут Пахом делано сожалеючи вздохнул, — с ими-то другие начальники приплывут. Поболе твово чином. Так что быть тебе тогда тут так… на побегушках. Навроде твоего Максимки.
— Ах ты… — Никодим вспыхнул и, схватив со стола толстенную книгу портового учета, запустил ею в Пахома, который, хохоча, ловко уклонился. — Да чтоб тебе пусту быти! Какие дурацкие речи ведешь! Да я бы сам кому хошь эти свои чины отдал, лишь бы здесь… э-э, да что с тобой и баять-то, с бестолочью.
— Да ладно, — примирительно кивнул Пахом, поднимая с пола том, коим запустил в него приятель, — эвон как распалился! Уж и пошутить нельзя. Едва кофий не разлил.
— А неча тебя, татя, кофием и поить! — ворчливо отозвался Никодим.
Пахом делано сокрушенно покачал головой.
— И это ж мне такое за добрые вести…
Никодим бросил на него сердитый взгляд, а потом махнул рукой.
— Ладноть, что с тобой, охальником, сделаешь. Я еще помню, как ты на «Влиланде» палубу мылом натер. Ох ван Страат и ругался… — Никодим не выдержал и улыбнулся. — Эх, как он за тобой по вантам гонялся… Мы тогда чуть животы не надорвали…
И два старых приятеля расхохотались.
Тут дверь конторы распахнулась, и на пороге возник Игнат Полубешкин, приказчик, глава местной торговой конторы «гостя государева» Никодима Аниканова, одного из столпов «Вест-индского товариства». Он был одет в богатое платье иноземного покроя, а на плечах его лежали тщательно завитые на иноземный же манер длинные локоны.
— Пахом Довмонтыч, — обиженно начал он, войдя, — чего ж это ты? С дальних краев пришел, с самой родины, а к старому приятелю и зайти невместно? — Он покосился на поднос с кофейником. — А я б тебя не токмо кофием напоил.
Пахом рассмеялся.
— Так то, Игнат Дементьич, и ныне не поздно сделать. Токмо вот все формальны дела улажу. А то капитан порта у вас шибко строг. Эвон какими книгами кидается…
— Ну так через час жду вас с офицеры у меня в гостях. В новом доме. Никодим Панкратьич знает, куды ийтить. Все наши соберутся. Пообедаем, да и вести с родины послушаем… А то в порту говорят, к вам тут недалече шхуна привязалась? — обеспокоенно поинтересовался он.
— Все без урону прошло, — успокоительно махнул рукой Пахом.
— У, шнырь… — пробурчал Никодим, когда за приказчиком закрылась дверь. — В любую щель без мыла влезет. Со всеми французами уже в друзьях. И все уловки от их переймал. Казаки, кои остров патрулируют, не раз уже докладывали, что его подводы со стороны Кривой бухты груженые шли. Точно с контрабандистами дела завел.
— Да тебе-то что за дело? — удивился Пахом. — Ты что, таможня государева, что ль, о сем печься?
— Не таможня, — ворчливо отозвался Никодим, — не таможня. А все одно в делах порядок должен быть.
— Это ты о ком? — прищурился Пахом. — Никак о купцах? А я-то гадаю, о ком это Никодим насчет порядка-то… — Он насмешливо покачал головой.
— А ты не смейся, — повысил голос Никодим, — я тебе одно скажу. Игнашка Полубешкин через свою жадность нас всех может под монастырь подвести. Ты что думаешь, те тати, кто Игнашке контрабанду возит, и те, кто испанские города зорит, — разные? Вот то-то… А как оне вызнают, что у нас товара дюже много скопилось либо серебра добро, так и нами, можешь мне поверить, не побрезгуют. А все через жадность…
— Ну ладно, — примирительно отозвался Пахом. — С купца честно дела вести требовать все одно что с медведя — летать. А вот повар у него славный. Так что давай пиши все, что потребно, да и пойду я. Мне еще на корабле кой о чем распорядиться надо, а потом и на обед тронемся. Ежели Игнашка так тебе не по нраву, представь, что к его повару на обед идешь…
Несмотря ни на что, обед у Полубешкина удался на славу. Хоть Никодим и ворчал, что у него от всех этих иноземных изысков живот-де сводит. Щей бы… Но взаимная нелюбовь капитана порта и приказчика была всем давно известна. Собравшаяся компания, в коей были представлены капитаны и штурманы кораблей токмо прибывшего конвоя и весь цвет здешнего общества от стрелецкого десятника и казачьего есаула до всех одиннадцати французских торговцев и шести русских приказчиков, обедом осталась вельми довольна. Русских волновали вести с родины. Но и французам тоже было интересно, что там творится на Большой земле.
Заслышав о великом тягле, кое наложил на страну царь, приказчики заметно посмурнели и принялись уныло переглядываться. А стрелец и казак, наоборот, повеселели и принялись друг друга подначивать. Будто им с тех денег должно было что-то перепасть.
А потом к гостям вышла младшая дочка Полубешкина, коей он нанял француза-воспитателя, и, усевшись на стул с подложенной на седалище подушкой, потому как по малости лет не совсем доставала до клавиш, сыграла чего-нито на купленном приказчиком за бешеные деньги клавесине. Клавесин тот был привезен на Карибы лет двадцать назад каким-то английским чином. А после того как этот ценитель прекрасного убыл на родину, струмент сей, прежде чем попасть к Полубешкину, сменил еще несколько рук. Потому был изрядно побит, облуплен, но… все одно более ни у кого в городе ничего подобного не было.
Когда вечером Пахом возвращался на корабль, из местной таверны до него донеслась разухабистая песня: «Эх, барыня-кума, Ты меня свела с ума…» 
Пахом усмехнулся. Матросы гуляют. А и ладно. Эвон какой дальний переход за плечами. Через весь океан… Эх, думал ли он когда, что судьба занесет его в такие места? Да и как он мог вообще о сем думать, если никогда и не знал, что такие места и на свете-то есть?! А государь, эвон, знал… Нет, верно народ говорит. Явно ему Пресвятая Богородица помогает. Потому как иначе никак не объяснишь, откуда государь о столь многом ведает. Оттого и Земский собор согласился на себя такую тяготу взять. Там же просто люди собрались. Ну как им идти против воли избранника самой Богородицы? Хотя… ох и тяжко в эти пять лет придется. Ну да ничего. Выдюжит народ. Столько лет мир был. Многие в скрытки серебра отсыпали. Вот ноне и раскопают…
А ночью его поднял боцман.
— Капитан… Пахом Довмонтыч… казака с крепости прислали.
Пахом вскинулся, ошарашенно мотнув головой:
— Что такое?
— Казака прислали. Капитан порта вас к себе требует…
Когда Пахом вошел в каземат, в котором в этот час расположился Никодим, там уже было людно.
— Прибыл, — встретил его старый приятель, отрываясь от карты, — добро.
— Да что случилось-то?
— А то случилось, что доигрался Игнашка. Сторожа, кою я у Кривой бухты велел поставить, чужаков заметила. Три корабля перед закатом к бухте подошли и начали людишек оружных на берег сгружать.
Пахом мгновенно построжел.
— Много?
— С сотню будет. Уже сюды двинулись. Казаки за ими пока следят. К сему часу должны были Белую скалу пройти. Аккурат к восходу солнечному до порта и доберутся. — Он сокрушенно мотнул головой. — Ну точно, твоего конвоя ждали. Чтобы сразу и то, что в складах, и то, что корабли привезли, захватить. Ох, Игнашка. Привадил татей…
Пахом махнул рукой.
— Погоди все на одного валить. А то оне ранее ничего про Кривую бухту не слыхивали. При французах. Небось и он про нее от них же и узнал.
— Да узнал-то, может, и от них. А вот о том, что мы караван ждем, тати точно от него выведали.
— А то в порту, значит, о сем никто знать не знал и ведать не ведал. И никаких иноземных гостей к тебе в порт за это время тоже не захаживало… — скептически отозвался Пахом. — Да и не о том мы баем. Лучше сказывай, как город боронить думаешь.
Никодим вздохнул.
— Да тут и думать нечего. Казаков да стрельцов я уже к Кривым скалам отправил. С обеими пушками. Там дорога петлю делает аккурат вдоль моря. Можно успеть через ущелье, что дорога огибает, пару раз из пушек пальнуть, да и из пищалей раз несколько, пока тати к завалу, что на дороге наши устроят, подберутся. Да токмо все одно их там не остановить. Побьем сколько можем, да и будем к городу отходить. А тебе со своими флейтами от пиратских кораблей порт оборонять надобно. Ну а как справишься — нам пособишь. Так что выводи своих…
— Постой, — остановил его Пахом, коему в голову пришла одна мысль. — А далеко ли до твоих Кривых скал?
— Ну… с версту будет. Чуть поболе… А что?
— А лошадей в городе много?
Никодим задумался.
— Да дюжин шесть наберется. Да чего ты спрашиваешь-то?
— А того. — Пахом легонько хлопнул по столу ладонью. — Скока татей твои стрельцы да казаки из пищалей в эдакой темени положат? С десяток. Славно — дюжину. А потом что? Сам же знаешь, тати здешние в ножи дюже злые. А ну как не успеешь отойти? Положишь людишек ни за грош… И даже ежели я от кораблей отобьюсь, так те тати все одно город возьмут да крепко пограбят…
Никодим озадаченно смотрел на старого товарища, не понимая, что тот предлагает.
— Я вот как думаю… — начал Пахом.
И по мере того, как он говорил, на лице капитана порта все более и более проявлялось странное выражение. Эдакая смесь из «и чего он несет» и «а что, может и сработать»…

Джон Карпентер по прозвищу Посмотреть Кишки, тяжело переставляя ноги, упорно пер по извилистой каменистой дороге. Настроение у него было не очень. Надо же было Забавнику Питу высадить их так далеко от этого сраного городка, который ныне принадлежал московитам. И вообще, на кой нужен был этот глупый десант? Ворвались бы в порт, расстреляли бы из орудий только что добравшиеся до этого острова московитские корабли со спящими вусмерть пьяными командами (а какими они еще могли быть в первую ночь после похода через океан), а потом бы высадились и власть пограбили. Ведь всем известно, что форт у московитов стоит пустой. Без единого орудия. Так чего было мудрить?
— Эй там, подтянись! — послышался впереди голос Генриха Потроха (вот ведь странны дела твои, Господи, имечко-то королевское, а сам боцман Забавника — такая мразь…). — Посмотреть Кишки, ты чего ползешь, будто беременная бурундучиха? Давай шустрее шевели копытами. К восходу мы должны быть уже в порту.
— И чего это Забавник Пит такую глупость удумал? — послышался справа чей-то голос, полностью перекликаясь с мыслями Посмотреть Кишки. — На хрен мы вообще пешком потащились? Вошли бы в бухту, да и разнесли бы этих московитских крыс…
— Вот то-то и оно… — ухмыляясь, ответил Потрох, коему, казалось, этот проклятый, доставший уже всех марш был навроде легкой прогулки.
Ну да он еще при Дрейке через джунгли до испанских серебряных рудников хаживал. А как быть человеку, у коего самый дальний освоенный пеший маршрут — от корабельных сходней и до ближайшей таверны…
— …то-то и оно, — продолжил между тем Потрох, — что разнесли бы. А то и пожгли бы. И какой нам с того прибыток? Караван вчера в порт вошел поздно. Разгрузить его точно не успели. Так что все московитские товары еще в трюмах. А московиты же сюда чего возят — фарфор, зеркала, стекло, ну и кому нужно оставлять от всего этого черепки да осколки? А так — все возьмем в целости и сохранности. Эти спящие медведи и проснуться не успеют, как мы их уже выпотрошим…
Посмотреть Кишки не удержался и довольно цокнул языком. Да-а, ежели так, добыча обещала быть знатной. У московитов зеркала добрые. Если венецианские идут за золото вес на вес, то московитские, сказывают, меняют на два, а то и три веса. Потому как у них зеркала чуть не в четыре раза крупнее венецианских выходят. И для того чтобы самое огромное, где человек во весь рост виден, зеркало собрать, венецианских целых восемь требуется, а московитских всего лишь два… Сам-то Посмотреть Кишки ни единого зеркала в своей жизни не видел, ну окоромя цирюльных, из полированной бронзы, но про то зеркало, что губернатор Порт-Рояла себе купил, по тавернам много разных слухов ходило.
— И вообще, Забавник Пит — голова, — довольно произнес Потрох, — добыча точно знатной будет. У московитов и склады забиты товаром, что они для отправки домой приготовили, и трюмы у кораблей полны. Озолотимся…
— Как бы только эта добыча нам боком не вышла, — тяжело дыша, брюзгливо пробормотал Сыч. Его имени никто и не помнил. Испокон веку все его так и звали — Сыч. — Ежели бы московитский караван не ждали, так этот их вшивый городок одним кораблем взять можно было. А сейчас у них и людишек побольше, и еще и пушки корабельные. Ох вляпаемся…
Но его никто не слушал. Нашел кого бояться — московитов. Ну какие из них моряки да вояки? Да тут удивляться надо, что их корабли вообще до Карибов доплывают! А что склады можно было бы одним кораблем выпотрошить — так то правда. Да только что там за товар-то? Только тот, которого и так на любом острове и в любом порту навалом. Это там, во Франции, в Англии, в Испании, за него добрую цену дают, а здесь… А вот корабли-то явно другой товар привезли. Эвон сколько Потрох наговорил. А ведь там еще много чего интересного может быть. Да если только одно сукно московитское взять. Оно ныне дороже голландского идет. Не то что английского… Такое плотное да ровное, будто не те же самые человеческие руки его делали… Ну и еще потому, что Сыч ворчал всегда. При каждом абордаже. При любом налете. Так что, если бы он в этот раз вдруг перестал ворчать, как раз это и можно было бы посчитать недоброй приметой. А так — все путем.
— А слышали чего? — Сыч внезапно остановился и приложил к уху ладонь.
Потрох тоже притормозил, прислушиваясь.
— Ну чего там, старый мешок костей?
— Да вроде звякнуло что-то… — Сыч повел носом, будто принюхиваясь. — Ой, не нравится мне тут что-то. Смотри, Потрох, как здесь дорога заворачивает. Если с той стороны стрелять начнут, нас тут живо всех положат…
Потрох настороженно всмотрелся в редеющую предрассветную тьму. Какая дорога, какой поворот? Да тут в десятке шагов ничего не разглядеть…
— И вон… на дороге что-то виднеется… — вновь подал голос Сыч.
Похоже, он действительно что-то видел. Но из-за его слов весь отряд практически остановился. Потрох покосился на уже начавший светлеть восток и зло выругался.
— Да ну тебя, старая ворона! Нет там ничего. И кто тут в нас стрелять-то начнет? У московитов и двух дюжин солдат не наберется…
На самом деле две дюжины как раз таки набралось. Но для Потроха это была совершенно не цифра. В конце концов, сотни английских молодцов хватало, чтобы взять крепость , защищаемую гарнизоном в две сотни испанцев. А тут какие-то московиты…
— А ну, вперед, сучьи потроха! До порта еще миля, а небо уже светлеет. Если мы не окажемся в порту к рассвету, Забавник Пит с нас…
Что сделает с ними Забавник Пит, Потрох объявить не успел. Потому что на той стороне неширокого, всего с полсотни шагов, если считать напрямик, ущелья, по краю которого и проходила дорога, внезапно что-то сверкнуло, и почти сразу же раздался сдвоенный грохот, тут же отразившийся от возвышающихся над морем скал. А вслед за этим ущелье огласили вопли.
— Ыа-а-а, а-а-а! — орал кто-то в паре шагов от Посмотреть Кишки. — Убило меня, убило…
— У них пушки! Пушки!
— Вперед, сучьи потроха! Вперед! Или я оторву…
Но тут противоположный склон ущелья засверкал десятками вспышек выстрелов. Посмотреть Кишки выхватил пистолеты и выпалил в ответ, потом еще и нырнул за крупный обломок, валявшийся на краю дороги. Там уже прятался Сыч.
— А я говорил, говорил! — эдак злорадно сообщил он Посмотреть Кишки. — Я всегда правду говорю! Так не слушает никто…
— Заткнись, — зло оборвал его пират, торопливо заряжая разряженные пистолеты.
А затем высунулся из-за камня и вгляделся в противоположную сторону ущелья. Она продолжала расцвечиваться огоньками десятков выстрелов.
— Да там не меньше сотни мушкетов! — заорал кто-то.
— А ну, заткнулись! — тут же послышался голос Потроха. — У московитов всего две дюжины солдат. Мы разорвем их, как…
Его голос заглушил новый пушечный залп, после которого на этой стороне ущелья раздались новые крики. Если стрельба из мушкетов в предрассветной темноте была не очень эффективной, то орудийная картечь на таком расстоянии исправно собирала обильную жатву.
— Какие две дюжины, Потрох?! — заорали откуда-то сзади. — Разуй глаза! Там не меньше сотни мушкетов! И еще пушки! Да они положат нас здесь, как курят!..
Потрох не ответил. Может, потому, что на такой аргумент, как орудийные залпы, отвечать было нечего, а может, просто уже и некому… Посмотреть Кишки высунулся подальше, пытаясь разглядеть, куда это делся их предводитель, но тут прямо у его щеки просвистела пуля и впечаталась в скалу, обсыпав его мелкой крошкой…
— Не-эт, пора отсюда линять… — пробормотал пират, ныряя за обломок.
— А я говорил!.. — снова заканючил Сыч, высовываясь из-за обломка и разряжая пистолет в сторону врага.
Но Посмотреть Кишки его не слушал. Он вышел целым и почти невредимым из сотни схваток именно потому, что всегда точно знал, когда надо переть на пули и тесаки, свирепо скаля зубы и яростно рыча, а когда нырнуть в щель, схорониться за спину сотоварища, вовремя убрать голову за борт. Именно потому, что у него был очень знающий советчик. И вот сейчас этот советчик, в роли коего выступало его собственное очко, прямо-таки кричал ему, что все пропало, что нападение не удалось и что вообще ничего хорошего впереди не предвидится. И что, когда пушки этих оказавшихся такими хитрыми московитов рявкнут еще раз, надо вскочить и во все лопатки припустить к повороту дороги…
Как видно, такие советчики были не только у него одного. Потому что, когда он, дождавшись пушечного залпа, вскочил на ноги и бросился туда, куда собирался, вокруг него слышался точно такой же торопливый топот еще множества ног…

— Эх ты, побегли… — Никодим развернулся к Пахому, торопливо перезаряжавшему пищаль. — Ну все, далее мы сами справимся. Ступайте. Вам теперь в порт торопиться надо. Вражьи корабли встречать. Где кони, помните? Токмо вот седел-то на них менее половины…
— Тоже мне кони, — усмехнулся Пахом, — только б по дороге не издохли. А так — доскачем.
— Да ты-то доскачешь, — усмехнулся Никодим, — чай, тебя батюшка сызмальства по-татарски ездить учил. А как твои матросы — не знаю. Они-то из мужиков. Их никто в новики не готовил.
— И они доскачут, — отмахнулся Пахом. — С детства коней охлюпкой в ночное гоняли. А насчет вражьих кораблей не беспокойся. Встретим. А может, они и вовсе не полезут. Эвон как мы тут нашумели. А на них сейчас и команды-то доброй нету. Небось большую часть людишек сюда отправили… А может, — вскинулся Пахом, — я до той Кривой бухты схожу? Ведь точно там остатки энтих подбирать будут. Дай лоцмана!
— Я те схожу! — рявкнул Никодим. — У тебя трюмы не разгружены. Порт сбереги — и ладно…
Проводив приятеля, он еще несколько минут настороженно вслушивался, а когда из-за поворота послышался громкий топот копыт лошадей, на которых в порт возвращались экипажи флейтов, коими удалось так добро усилить засаду, облегченно выдохнул. Ну, слава тебе господи, отбились. Вроде как…

4

— Ать-два, ать-два, ать-два… Стой! Кру-гом!..
Я оторвался от стола, за которым писал, и повернул голову в сторону окна.
— Заря-жай!
Рота новобранцев, выстроившаяся на плацу, принялась нервными, дергаными и не шибко умелыми движениями торопливо заряжать ружья. Выстроившаяся в двадцати шагах прямо напротив них рота ветеранов Костромского полка делала это с куда большим спокойствием, я бы даже сказал, с ленцой. Тем не менее ровный ряд ружейных дул оказался направлен в грудь новобранцам уже тогда, когда большинство из них еще прибивало пороховой заряд…
— Пали!
Ружья ветеранов грянули слитным залпом.
— Эх, соплюта господня, ну кто ж так под залпом стоить-то?! Да вас же свеи в момент…
Я усмехнулся. Ну да, все как всегда. В момент залпа в шеренге новобранцев кто-то отчаянно вскрикнул, человек пять или шесть упали, еще несколько выронили ружья. Ну и мокрых штанов также было немало — это уж к дохтуру не ходи…
Сие действо называлось «обстрел». Я придумал эту фишку, когда вспомнил, как нам на срочной устраивали то, что называлось «обкатка танками». Ведь вроде все понятно — ничего особенного случиться не должно, танкисты — свои парни, все давно отработано, сотни тысяч солдат уже так до нас обкатали и еще черт знает сколько после нас так будут обкатывать. И все равно, когда лежишь в куцем окопчике, а на тебя, рыча, надвигается сорокатонная машина, на сердце немного сосет. А ну как вот сейчас, именно на тебе, в ней что-то заклинит и… Зато потом, когда ты, пропустив ее над собой, приподнимаешься и швыряешь на моторные жалюзи болванку, которая обозначает противотанковую гранату, все в твоей жизни уже кажется немножко другим. И на те же танки ты уже смотришь несколько свысока, мол, плавали — знаем. Здесь, разумеется, никого ничем не обкатывали за отсутствием танков как факта. Просто где-то на третьей-четвертой неделе обучения, когда новобранцы уже худо-бедно осваивали приемы заряжания ружья, их выводили на плац и ставили напротив шеренги ветеранов. А потом приказывали палить друг в друга холостыми. Естественно, ветераны успевали сделать залп первыми. А когда тебе в лицо одним махом разряжают сотню ружей, то с непривычки обделаться или там ружье выронить — да раз плюнуть! А еще некоторые ветераны, негласно, поелику сие было строго запрещено, снаряжали ружье не бумажным, а войлочным пыжом — на такой дистанции тот вполне долетал до противостоящей шеренги и награждал новобранца неопасным, но заметным ударом, коий многие с перепугу принимали за попадание пули. И частенько валились наземь, кто молча, а кто и вопя, что его убили… А капралы да сержанты примечали, кто на коленки слаб, а потом гоняли таковых пуще прежнего.
— Пали!
За окном снова грянул залп, но шибко затянутый, считай, и не залп, а разнобой. Похоже, сержанту, начальствующему над новобранцами, удалось-таки навести порядок и заставить их сделать первый залп.
— Заря-жай!
И почти сразу грянул еще один залп. Но на этот раз настоящий, слитный. Я с интересом наблюдал за новобранцами. Во второй раз никто не упал, но руки у парней явно дрожали. Ветераны же работали с эффективностью станков-автоматов. Поэтому следующий залп снова успели дать они. И лишь после него прозвучал второй залп новобранцев. Снова довольно затянутый и разнобойный. После чего шеренга ветеранов четко повернулась и, вскинув ружья на плечо, браво умаршировала с плаца. А перед шеренгой новобранцев вышел сержант и начал распекать их, рассказывая, скольких бы они уже недосчитались с такой стрельбой, ежели бы все происходило на поле боя… Да никого бы недосчитались. По большому счету. С такого-то расстояния, да из новых кремневых ружей…
Новобранцам предстояло пройти подобный «обстрел» еще шесть раз. Три раза с такого же короткого расстояния и еще три с разных — от ста до сорока шагов. И показать при этом обстреле собственную скорость стрельбы не менее двух залпов в минуту. Не менее, поскольку уже на третьем обстреле, коий проходил как раз с дистанции ста шагов, у новобранцев, к тому времени они уже осваивали процесс заряжания ружья и производства выстрела до автоматизма, закипала в жилах кровь от азарта обогнать ветеранов…
Я отвернулся от окна и вновь склонился над записями. Процесс формирования новых полков практически завершился. Сегодня я мог поставить, так сказать, под ружье сто тридцать тысяч человек. Из них восемьдесят тысяч составляла пехота, сорок тысяч кавалерия, и еще десять тысяч служили в артиллерии. И это только регулярная армия… С учетом стрелецких и казацких гарнизонов крепостей, казаков на государевой службе, а также отрядов данников это число возрастало тысяч на пятьдесят… Впрочем, эта армия, скорее, показывала, насколько Россия отстает от наиболее развитых стран Европы — той же Голландии или Швеции. При шестнадцати миллионах населения я мог вытянуть сто восемьдесят тысяч войска лишь при помощи чрезвычайного налога. Шведы же при своем миллионе вполне могли себе позволить не напрягаясь содержать пятьдесят, а при некотором напряге и все восемьдесят тысяч солдат.
К тому же реально у меня сейчас под ружьем находилось всего пятьдесят тысяч. Остальных я распустил, как здесь говорили, «на жилое». Не хрен бюджет напрягать… Нет, даже на них у меня деньги были. Пятилетний чрезвычайный десятипроцентный налог принес в казну совершенно охрененную сумму — почти двадцать пять миллионов рублей. Около восьмидесяти миллионов гульденов. И мог бы принести больше, просто вследствие этих чудовищных сборов в стране сразу же начались напряги с серебром. Это означало, что суммарный оборот достиг умопомрачительной суммы не менее чем в пятьдесят миллионов рублей. Да у Голландии, самой на нынешний день богатой страны мира, всего лишь в два раза больше! Ну и что, что там населения, если считать и Соединенные провинции, и ту часть, что еще под испанцем, всего четыре миллиона, а у меня, как я уже говорил, — шестнадцать. Надо ж учитывать, кто с чего начинал… И вообще население — это ресурс, а не обуза. Уж я-то, имея возможность бросить взгляд из двадцать первого века, знаю это точно. Голландцам надо бы картошечки больше есть. Очень помогает…
Так вот, деньги на такую армию были. Но на кой черт держать столько людей под ружьем, если в войну я пока что ввязываться не собираюсь? До окончания, так сказать, всей программы военной реформы. Так что налицо у меня было только двадцать пехотных полков, общим числом штыков (здесь пока еще не изобретенных) в двадцать пять тысяч человек. Полный корпус артиллерии в шесть полков полевой артиллерии, три — осадной и десять крепостной, в коих численность личного состава была немного сокращена, поскольку незачем иметь такой большой обоз. Возить далеко заряды и снаряды в крепостях не требуется. И пятнадцать полков кавалерии, из коих шесть было кирасирские, а девять драгунские. Но вот вооружение и снаряжение для статридцатитысячной армии у меня имелось… ну почти. Ружей для пехоты было только на сорок пять полков из шестидесяти пяти, поскольку мои мастерские были неспособны делать более двадцати тысяч ружейных и карабинных стволов в год. Да и на эту производительность они вышли токмо пару лет назад. Но и это было очень добро…
Вся фишка в том, что две трети рядовых в пехотных и драгунских полках были… призывниками. Ну это я их так обозвал. То есть они приходили на службу на три-четыре года. Уж кому сколько хватало. А затем отправлялись обратно, откуда пришли. Пехотинцы по большей части были набраны из крестьян, из даточных людишек, ну и из посадских тоже. А в драгуны набирали служилое сословие да городских и низовых казаков. Вернее, служилое сословие набирали во все войска. Дворянин или сын боярский обязан  был начать службу рядовым — стрельцом (я не стал вводить итальянский термин «солдат») или драгуном, но вследствие того, что служба в кавалерии считалась более престижной, основная масса служилого сословия шла в драгуны. Впрочем, в пехотных полках были свои преимущества. Там дворянину или сыну боярскому, как более мотивированному на службу, чаще всего удавалось гораздо быстрее продвинуться в командиры…
Так что за эти прошедшие после войны с Густавом Адольфом пять лет я сумел подготовить именно такое количество солдат. А также благодаря бесперебойной работе военных школ и академии — необходимое число офицеров, капралов, сержантов, ландпассатов, писцов, барабанщиков, горнистов, старшин, армейских лекарей и так далее. Вообще у меня в роте на восемь десятков рядовых приходилось двадцать две единицы старших начальников и командиров. Чуть меньше, чем в армии Оранского, где таковых было двадцать восемь, но мне и того хватало. Как-никак методики обучения в моей армии, как я надеялся, были чуть более продвинутыми. Один вон «обстрел» чего стоил. Ежели бы в моей Уральской вотчине рудознатцы не отыскали залежи селитры, именуемой здесь ямчугой, я бы на одном порохе в трубу вылетел. Ранее-то ее приходилось из-за границы завозить — из Персии да Англии…
Но, как бы то ни было, к концу года военная реформа, в принципе, была бы окончательно завершена. Ежели бы Густав Адольф напал нынче, то он бы так легко, как в прошлый раз, не отделался. Но на сие рассчитывать было нельзя. Шведский король уже два года как воевал в Германии, вовсю громя имперские армии, предводительствуемые ее самыми лучшими полководцами.
То военное столкновение, которое решено было даже и войной-то не объявлять, закончилось подписанием Ямского договора. По этому договору ситуация практически возвращалась к статус-кво. То есть шведы освобождали занятые ими Ям, Копорье, Корелу, снимали осаду с еще державшегося Ивангорода и… выплачивали России «за обиды» пятьдесят тысяч риксдаллеров. Я настаивал, чтобы русским купцам еще разрешили напрямую торговать с иностранцами в Ревельском порту, до коего уже были налажены торговые маршруты из Пскова и Новгорода Великого, а также им был бы разрешен транзитный проход через отвоеванную шведами у поляков Ригу, однако тут Густав II Адольф уперся рогом. Ну да еще бы — монополизация нашей торговли на Балтике приносила шведам по миллиону риксдаллеров в год… Поэтому переговоры были тяжелыми и долгими и закончились компромиссом. Шведам удалось отстоять сохранение торговых пошлин и сборов за проход русских торговых кораблей по Западной Двине (Нева и так была нашей), а мне — свести их к крайне незначительным величинам. Кои к настоящему моменту вообще были практически обнулены.
Густав II Адольф, перед тем как по примеру датчан ввязаться в свару в германских землях, решил обезопасить себя с этой стороны и прислал ко мне своего ближника Александра Лесли с объявлением об обнулении тарифов и просьбой подкрепить старый Ямский мирный договор еще и «сердечным согласием между христианскими государями». То есть как бы прямым обязательством одного короля не нападать на земли другого «на все то время, кое им Господь отпустит». Кому там у них пришла в голову эта идея, в коей по существующим правилам никакой необходимости не было (мирный договор же есть), — не знаю, но, как видно, этот человек меня очень хорошо изучил. Только договор  меня бы точно не остановил. Ибо шведы уже раз нарушили действующий мирный договор. И, по моим представлениям, я вполне имел право ответить им тем же. А вот мое слово … Поэтому я было заартачился. Вся моя военная реформа как раз была и затеяна для того, чтобы подготовить армию, коей затем наподдать этим уродам. А кроме того, шведы затянули с выплатой пятидесяти тысяч риксдаллеров, к тому моменту заплатив лишь половину. Так что и формальный повод для начала войны у меня имелся. Но, как выяснилось, Лесли привез с собой недостающую сумму, а также еще двадцать тысяч компенсации за задержку. А я успокоился и подсчитал, что я теряю и выигрываю, согласившись со шведами. Как выяснилось — выигрываю я довольно много. Моя торговля сейчас уже буквально задыхалась вследствие малого периода навигации у Архангельска. Именно поэтому мои проекты насчет тушенки и остального волей-неволей лежали в долгом ящике. А тут появлялась возможность без всякой войны начать раскручивать балтийские торговые маршруты. Плюс в германских землях вовсю бушевала война. И народец бежал от нее куда ни попадя. Я тут с некоторым удивлением узнал, что слово «банда» здесь означает не разбойную ватагу, а является вполне официальным современным именованием отряда ландскнехтов, а Мародер — вообще фамилия одного из их предводителей. Ох, видно, оторвались ребятки… Так что, по моим прикидкам, существовала возможность, пока оно у них там не успокоится, заманить какое-нито число беженцев от войны на свои земли. А то людишек у меня все еще сильно не хватало…
Прикинув таким образом, я скрепя сердце подписал-таки запрашиваемое и даже пожелал шведам удачи. Ибо чем больше они порезвятся на германских землях, тем больше у меня прибавится народишку… Впрочем, эти  надежды пока оправдывались не слишком. Армия у Густава II Адольфа оказалась довольно дисциплинированной, грабила не шибко, и немцы по большей части предпочли остаться дома. Через мои карантинные дворы, кои я открыл в Ивангороде и новом Охтинском остроге, что заложили у слияния Невы и Охты (вот и весь Питер), за те три года, что минули с подписания того пресловутого «сердечного согласия», прошло, дай бог, тысяч пять человек. Потому и запланированные более обширные карантинные дворы в Пскове, Ладоге и Новгороде Великом так и не были выстроены. Ивангородского и Охтинского вполне хватало.
Все прибывшие, согласно старому, еще времен Грозного закону, жили там две недели, за кое время писцы и дьяки выспрашивали у них, кто какому ремеслу обучен. Затем вновь прибывших распределяли по разным землям. В принципе, никаких особых ограничений не существовало, за исключением того, что, в отличие от прежних времен, я запретил селить иноземцев селами и слободами. Все иноземцы непременно расселялись одиночными семьями, а забота об их первоначальном обустройстве возлагалась на общинные советы. Поначалу случались неприятности. Так, двадцать семей из-под Штеттина чуть ли не бунт учинили, требуя дать им возможность поселиться всем вместе. Пришлось высылать стрельцов, имать мужчин в железа и проводить расследование. Как выяснилось, воду там мутил евангелистский проповедник, имевший над всеми крестьянами почти абсолютную власть, упускать которую ему дюже не хотелось. Вот и подбил мужичков на бунт. Проповедника и еще парочку его наиболее упертых подручных, кои по его приказу даже отходили палками тех из крестьян, кто не шибко хотели бунтовать, заковали в кандалы и отправили «на уральские руды», а остальных раскидали по одной семье по деревенькам трех новых губерний. Но затем все наладилось.
А через пару лет я послал дьяков с поручением посмотреть, как обустроились переселенцы, и набрать у них грамоток к их сродственникам, кои еще оставались в Германии. Как выяснилось, практически все устроились неплохо. Все в первый же год получили избы, кои им построили общины, и принялись обживаться с немецкой основательностью. Так почитай все завели сады, чего русские крестьяне до сего не делали, а в огородах принялись выращивать те овощи, которые в этих местах пока еще особо не культивировались. Да и к выбору лошадей немцы подошли куда как более основательно, не гонясь за дешевизной и предпочитая переплатить, но заиметь добрую скотинку. Поэтому немецкую «инъекцию» в русское село я посчитал вполне удавшейся. Несмотря на всю ее малочисленность…
Дьяки привезли несколько сотен писем переселенцев, из которых при просмотре (ну не дурак же я отправлять письма, кои планировал использовать для увеличения волны переселенцев, без какой бы то ни было цензуры) было забраковано около полутора десятков. В основном тех, где переселенцы жаловались на отсутствие евангелистских и лютеранских кирх и невозможность их построить. Нет, официально  я ничего такого не запрещал, но… попробуй-ка построить кирху, ежели людей протестантского вероисповедания на сорок (а то и на сто сорок) верст окрест — одна твоя семья. То-то. А так все должно было получиться славно. Обязанности батюшек обучать детишек — никто не отменял, за сим общине велено было приглядывать строго, соседи все православные, говорят только по-русски — и куды бедному крестьянину остается податься? К тому же ничего необычного в этом нет. Все вполне в духе их же немецких традиций. Куда, например, подевались довольно многочисленные полабские славяне или те же балты-пруссы? Да ассимилировались напрочь. И к девятнадцатому веку слова «пруссак» и «прусский» уже являлись полным олицетворениям эдакого настоящего, истинно немецкого  духа. Ну если они, конечно, не применялись по отношению к тараканам…
Так вот, остальные письма, в коих переселенцы вовсю похвалялись, как оне в русской земле обустроились, были пересланы в их земли. Каковую обязанность я возложил на купцов, повелев им непременно доставить письма лично в руки адресатам и запретив передавать с оказией. Но пока шибкого возрастания потока переселенцев это не принесло. Может, купцы еще пока с поручением не справились, а может, просто народец еще не так подперло.
— Государь!
Я оторвался от записей и поднял голову.
— Николай? Заходи.
Дверь распахнулась, и в горницу, пригибаясь, вошел окольничий Николай Качумасов. Он был из третьего выпуска царевой школы и в последние годы сумел стать ближним помощником Афанасия Власьева. Впрочем, в Посольском приказе людей из царевой школы было немало. Сказывался великолепный уровень образования и отличное знание языков… После смерти Афанасия Посольский приказ я поручил именно ему. Вид у Николая был благодушный, так что, как видно, вести, что привели его из Москвы сюда, в Одинцовскую вотчину, были не страшными.
— Ну, чем порадуешь?
— Государь, Густав Адольф, король свейский, погиб.
— О как! — Я удивленно покачал головой. Густав Адольф был моложе меня на пять лет. Еще и поэтому я так не хотел подписывать то самое «сердечное согласие», а ну как помру раньше, и, пока мой наследник будет в дела входить, шведы и ударят. — Как это случилось?
— Да в битве с цесарцами. Под Лютценом. Свеи там с Валленштейном сцепились. Ну и вот…
— С Валленштейном? — Я наморщил лоб.
У меня были заведены «особливые списки», то есть досье на всех главных европейских полководцев, да и вообще на всех, кто сколь-нибудь что-то значил при дворах всех европейских королей, а тако же персидского шаха и султана османов. И пополнение сих было едва ли не самой важной задачей моих агентов при европейских дворах. Таковых уже насчитывалось двенадцать. Кроме всех тех, что сидели там со времени первых посольств, добавились еще посольства в Данию и Испанию, а дьяк Висковатый прочно осел при султанском диване. Ну и в Китай я снова отправил посольство, однако малое, всего из десятка человек. Да и остальные агенты уже пребывали в своих странах не в одиночестве. У каждого было еще человека по три-четыре, один из коих числился по Митрофанову ведомству, а остальные были по большей части из школьных отроков… Так вот, в сих «особливых списках» Альбрехт Валленштейн значился как опальный.
— А он-то там откуда объявился?
Качумасов пожал плечами.
— Да объявился вот, государь. Видать, цесарь римский Фердинанд II вновь его на службу позвал. Да и то, с тех пор как свеи Тилли убили, у цесарцев-то и воевод знатных, окромя Валленштейна, нетути.
Я кивнул. Все так… А потом встал и прошелся по горнице, задумчиво покачивая головой. Значит, «сердечное согласие» можно считать аннулированным… Я бросил задумчивый взгляд в окно. Новобранцы старательно месили грязь на плацу, а вдалеке ротные и батальонные шеренги ветеранов мерно перемещались в разных направлениях, тренируясь держать и не разрывать строй и разворачиваться, не теряя его, не на ровной площадке плаца, а на тактическом поле, изрытом полузасыпанными окопами, апрошами и кое-где перегороженном остатками рогаток и частоколов. Да… ох как руки чешутся! Армия-то вот она, готовая. И обязательств почитай никаких… Более того, Фердинанд II чего мне только не обещает уже, умоляя как раз по шведам врезать. Уж больно они его прижали. Да, кстати…
— Так свеи, стало быть, проиграли?
Окольничий мотнул головой.
— Нет, государь, выиграли!
Я снова удивленно качнул головой.
— А Густав Адольф-то когда погиб? Во время битвы или уже после?
— Да по докладу выходит, что во время, государь, — доложил Качумасов.
— И все одно выиграли?
Качумасов кивнул. А я задумался. Нет, пожалуй, сейчас на шведов лезть не стоит. Армия у них еще о-го-го… Да и французы благоволят им. И активно помогают субсидиями. Ришелье им за прошедшие годы уже не один миллион отправил. Так что если сунемся — война долгой будет. Да и смысла в ней покамест никакого… Вряд ли Оксеншерна рискнет сейчас пошлины да сборы поднимать. Наоборот, можно будет у него под сие дело еще какие послабления вытребовать. Например, разрешение основать на том острове, где был Кронштадт построен, — город и верфи. Там, где в мое время Питер-то был, строить — глупость. Эвон его как все триста лет заливало, да и иной необходимости, что заставила Петра прямо-таки вырвать столицу со старого места и перенести в совершенно новый город, у меня не было. «Европеизация» Руси шла вполне удовлетворявшими меня темпами, причем с сохранением необходимой доли национальной самобытности. Так что в устье Невы строить ничего более не будем, а вот на острове, да и не очень большом — вполне можно. И военный порт там же заложим… Эдак нам и Рига-то не шибко нужна будет… Хотя нет, все одно нужна. Уж больно удобный маршрут для торговли по Западной Двине получается. Впрочем, он и сейчас нам доступен. Вот и подождем, пока шведы не начнут пошлины задирать да сызнова свою монополию вводить, а пока кого бы повоевать-то?.. Я усмехнулся. Вот ведь как меня корячит! Сделал себе армию, и уже руки чешутся кого-нибудь повоевать. Прям как у американцев… Да успокойся, болезный! Сам же мечтал ни в какие войны не ввязываться — целую теорию развел. А теперь туда же…
— Ну ладно, — произнес я, разворачиваясь к Качумасову, — значит, будем ждать послов от Оксеншерны. Посмотрим, что он нам предложит…
Окольничий удивленно воззрился на меня, а затем перевел взгляд на окно, как бы говоря: а это тогда все зачем? Я усмехнулся про себя. Ну вот, еще у одного руки чешутся. И ведь таких много. Ну да ничего — перебьются…
А вечером мы с Качумасовым присутствовали на финале первенства по ручному мячу, сиречь регби. Когда я понял, что стажировки в иноземных странах наряду с нужными знаниями и навыками все одно затягивают в страну и всякую муть, которой я хотел избежать, например тот же театр, я решил противопоставить ему нечто более полезное и не менее, а как бы не более массовое, а именно — спорт. А что — тоже зрелище то еще, но куда как полезнее театра… во всяком случае, пока не коммерциализируется. Обкатать все я решил, как обычно, на царевой школе, и уже в тысяча шестьсот пятнадцатом году в Белкино были размечены несколько полей для игры в футбол, названный ножным мячом, регби, именуемый ручным мячом, и конное поло, а также пара площадок для игры в волейбол — названый мячом летающим. Ни точный размер площадок, ни полные правила никакого из этих видов спорта я досконально не помнил, но хватило и того, что припомнилось. Школьные отроки вовсю гоняли, бросали и отбивали мяч, не только развивая группы мышц, но и накапливая нужные навыки и умение работать в команде… Через пять лет, когда в Белкино уже существовал регулярный чемпионат… то есть, конечно, первенство , я ввел спортивные состязания в программу подготовки полков нового типа. Причем, к моему удивлению, драгуны и кирасиры с огромным удовольствием играли в футбол, хотя изначально он не был включен мною в их программу, а офицеры и сержанты пехотных полков, коим были положены лошади, в свою очередь вовсю гоняли в конное поло, именуемое здесь конным мячом… А после того как первые подготовленные резервные (то бишь «призывные») полки были распущены «на жилое», эти игры начали победное шествие по всей стране…
Качумасов болел шибко, со страстью, вопя и размахивая руками, я же был более степенным. Если честно, я и в своем времени был не особым спортивным болельщиком, предпочитая другие способы релаксации, но здесь старался присутствовать на как можно большем количестве матчей. Я собирался сделать все, чтобы спорт здесь еще долго оставаться непрофессиональным, то есть системой физического и психологического развития, а не профессией для зарабатывания бабла, так что вменил себе в обязанность задавать тренды и присматривать за их развитием.
В конце недели, закончив инспектирование Одинцовских казарм, я вернулся в Москву, в коей явственно ощущалось подспудное бурление страстей. Как я и предполагал, мое решение не идти воевать Швецию действительно пришлось не по вкусу многим. Более всего недовольным оказалось служилое сословие. Потому как отсутствие войны означало невозможность проявить себя, завоевать славу, заработать и, что самое главное, получить за службу поместье. А неиспомещенных подросло уже довольно много. К тому же сам новый порядок службы, определенный для служилого сословия, им очень не нравился, и его терпели только из-за ожидания скорой войны. В целом он выглядел так. Каждый дворянин сначала призывался в поместный пехотный или драгунский полк, кои именовались по тому уезду или губернии, из выходцев которых они формировались, рядовым стрельцом или драгуном. Через три года те, кто остался в рядовых либо дослужился до чина ефрейтора или капрала и в отношении коих у командования не имелось дальнейших планов, возвращались в свои поместья. Тем, кто выделялся статью и выучкой, предлагалось пополнить кирасирские полки. А иным, наиболее смышленым, — пойти на обучение в одну из военных школ, из коей выходили уже сержанты. Они служили еще пару-тройку лет, после чего наиболее расторопных сержантов отправляли в Военную академию, где они изучали историю, фортификацию, артиллерийское дело и иные науки, а также как минимум один иностранный язык. И по прошествии двух лет им присваивалось звание лейтенанта… Сержанты и офицеры, в отличие от остальных, считались на службе постоянно. Так что, даже если их полки были распущены «на жилое», им все одно ежемесячно насчитывалась часть жалованья… Что вызывало явную зависть остальных дворян, коим выплаты были положены только на время сборов и военных действий. Основное же недовольство проистекало от требования начинать службу с рядового, так же как какие-то посадские и даточные людишки. Но, как я уже говорил, в ожидании войны это терпели, а вот когда выяснилось, что войны не будет…
Мое решение вызвало недоумение и у остальной массы народа. Потому как эвон какие тяготы несли, и все заради того, чтобы свеев наказать, — а царь-батюшка возьми да и пойди на попятный. Однако, хотя недоумение и было, недовольства, в отличие от служилого сословия, здесь особо не наблюдалось. Все ж таки война означала как минимум продление тягот. А так вроде как с нового года они должны быть отменены. Чего все ждали. Пятнадцать лет мира, до той войны со шведами, всеми воспринимались как некое золотое время, и страна с нетерпением ожидала его возвращения…
Кроме того, мое решение вызвало недовольство и у клира. Впрочем, здесь оно было еще меньшим, чем у народа. Ибо основное недовольство иерархов церкви вызывало не это, а наличие в Москве иезуитского коллегиума. Все остальное пока было сбоку припека, но против иезуитов православный клир боролся отчаянно. Однако мне они пока были еще нужны. Несколько лет назад в Россию начали возвращаться монахи, прошедшие посвящение в Шаолине. И клир снова забурлил. Уж больно странные идеи принесли эти монахи… хотя в буддизм не перешел ни один. И, вот ведь зараза, опять-таки из-за меня… все же наличие в государстве живого подтверждения благоволения Пресвятой Богородицы оказывает на умы очень полезное воздействие… Более того, вместе с ними пришло и несколько десятков буддистских монахов, наслушавшихся рассказов обо мне и почему-то решивших, что я могу быть кем-то вроде живого воплощения Будды. Я дал им аудиенцию, на которой вывалил на них все те обрывки знаний и представлений о буддизме и всякой восточной мистике, коими в той или иной мере забиты головы любого моего современника начала двадцать первого века. М-да… впечатление на них это произвело неизгладимое. Но результат сего моего действа оказался для меня совершенно непредсказуемым. Вероятно, они посчитали меня либо совершенно сумасшедшим, который несет невесть что… либо охрененно просветленным, высокий смысл речей которого они, недостаточно просветленные, просто не понимают. В конце концов, я же был дико великим государем, перед которым благоговела такая большая страна… Так что они решили остаться и попытаться разобраться с этим сколь возможно детально… а я вследствие этого решил вопрос с учителями «подлой схватки» для всех новых царевых школ.
Год быстро катился к своему окончанию, и Москва постепенно погружалась в предрождественские хлопоты. Перед самым Рождеством объявилось и шведское посольство. Его возглавил сам Оксеншерна. Учитывая то, что королеве Швеции Кристине на данный момент исполнилось всего восемь лет, сие означало, что я и на этот раз буду вести прямые переговоры с главой государства.
Эти переговоры оказались чрезвычайно сложными, я снова требовал отмены пошлин и торговых сборов, а также территориальных уступок и выплаты Дерптской недоимки, но в конце концов позволил уговорить себя всего лишь на сохранение нулевых пошлин и на строительство нового города и порта на острове напротив устья Невы…
Весна началась дружно. Народ вздохнул посвободнее. В апреле притащилось очередное посольство цесарцев с очередной мольбой ударить по шведам. Но я сообщил им, что уже заключил новое «сердечное согласие» с новоиспеченной шведской королевой, поклявшись о том на Святом Писании, и даже не стал напоминать им о том, как они прокатили меня во времена Южной войны, чем с удовольствием занимался все предыдущие разы… С тем они и удалились. Я мало-помалу начал доставать из загашника разные проекты, отложенные в связи с тем, что до сего момента практически все финансы строго уходили на военную реформу. Например, по строительству мостов и оборудованию дорог на наиболее важных участках торговых путей, а также прокладке канала между реками Цной и Тверцой. Он должен был сделать возможным прямой водный путь из Каспийского моря в Балтийское, каковой теперь, после получения возможности прямой торговли на Балтике, имел смысл, как вдруг…
Сообщение пришло по голубиной почте. Вечером. Я как раз торчал в горенке сына и рассказывал ему очередную сказку. «О Тверце — ловком купце». Я вообще, к своему удивлению, оказался тем еще семьянином. И это я-то?! Тем более что уже здесь, став царем, я решил для себя, что семья, брак и все такое для такой фигуры, как царь, — дело сугубо политическое. И любые чувства в сем этом не только не могут быть по определению, но еще и прямо вредны. Эвон, Николашка II в свою «гессенскую муху» втрескался — и все. Огромная страна накрылась медным тазом. Так что когда я почувствовал, что Машка меня сильно зацепила, то… испугался даже. Однако есть бабы и… ну… даже как и назвать-то не сразу поймешь. Есть стервы, есть дуры, есть шлюхи, и всеми ими я в свое время активно пользовался (а что еще с такими делать-то, любить их, что ли?), как, впрочем, и они — мною, а есть… я даже не знаю, как их назвать. ЖЕНЩИНЫ. Вот так если только… Все буквы — большие. И моя Машка оказалась такой. Да чтобы я из ее уст услышал хоть одну жалобу — да ни в жисть! Зато даже если я засиживался в кабинете допоздна — то в точно отмеренный час дверь открывалась, и на пороге появлялась она. С подносом, уставленным едой и питьем. Молча так входила, ставила все и, если я был шибко занят или у меня были люди, так же молча удалялась, не произнеся ни звука и не задерживаясь ни на секунду. А если я был один — могла подойти, обнять, прижаться, но и все. Мол, муж сам знает , что и как ему делать и насколько задержаться. И вообще, вела себя так, будто муж знает все!  Уж не знаю, на самом ли деле она так считала или просто делала вид… Скорее второе, потому что я время от времени встречал разные… ну вроде намеки, напоминалки — ну там письмо от ее матери на прикроватном столике обнаружится, типа, давно не писал, либо молитвенник с закладочкой на нужном месте, да еще и с как бы случайно отчеркнутой строчкой и все такое прочее… То есть не оставляла она меня совсем уж без внимания, но… куда бы я ни отправлялся — домой меня теперь тянуло так, что я на себя лишь диву давался! И, прикиньте, мне это ощущение нравилось…
Когда родился первенец, коему я дал имя Иван (а какое еще имя более пристало русскому царю?), моя «семейственность» еще сильнее возросла. Ванька как-то очень быстро (ну по моим ощущениям) проскочил этап пускающего пузыри младенца и вырос в весьма шустрого и любознательного пацана. И я… начал рассказывать ему сказки. Разные. Какие сам помнил и другие, какие придумывал. Об Илье Муромце и Добрыне Никитиче, о Даниле-мастере, о Тимофее-корабеле, о Дмитрии-князе, о Тверце — ловком купце, о Пересвете-иноке и так далее…
В детей надо вкладывать. Причем не деньги, хотя и их тоже, куда без этого, а в первую очередь время. Свое время. Я знавал в оставленном мною двадцать первом веке немало «крутых», сильно поднявшихся в постсоветские времена — владельцев, так сказать, заводов, газет, пароходов, которые к концу нулевых просто за голову хватались! Потому как пока папашки рубили бабло, отстреливались от наездов, покупали и переоснащали либо возводили с нуля заводы, выбивали из банков кредиты, трахали топ-моделей и спускали бабки в Монте-Карло и Лас-Вегасе… ну жили, короче, по полной — оставленные без присмотра детки вырастали в такое говно… Так что престарелые крутые перцы и плейбои, к концу жизни забравшись вроде как на самую вершину, внезапно понимали, что все, чего они добились за свою жизнь, — пыль и тлен. Потому что ему-то осталось еще лет десять-пятнадцать, а там либо инфаркт, либо тромб оторвется (с такими-то нервными нагрузками), а вот это … ну что выросло — все просрет. И ничего уже с этим сделать нельзя. Потому что как-никак — свой выкакыш, а слов он  уже не понимает. У него  уже есть свое мнение, и оно  само знает, что лучше, продвинутее, креативнее, ну и тому подобное. А предок — полный отстой и нужен исключительно для того, чтобы отстегивать бабло на телок, дурь, вечеринки и так далее. Причем это  еще и голос повышает. Потому что предок, оказывается, неприлично жадный. У самого бабок — куры не клюют, а для любимого чада, у которого не только запросы, но и еще ибическая сила, и права  имеются, — нет. Ну не то чтобы совсем нет, но не столько, сколько ему  надобно, а даются же всего лишь жалкие гроши, копейки (а его отец, когда только еще начинал, умудрялся на них жить годами )… И потому чадо начинает активно ждать, когда же предок скопытится. А некоторые даже еще и предпринимают усилия, чтобы помочь предку отправиться туда, куда ему давно дорога… Впрочем, ничто не ново под Луной. Скажем, у того же Пети Первого с сыном были такие же заморочки. Так вот, я — такого не хотел. А хотел сделать из сына… из всех сыновей, которыми одарит меня Бог, продолжателей моего дела. И потому для начала принял на себя обязанность рассказывать сыну сказки. Сказки о русских…
Итак, я сидел у кровати сына, лежащего на боку, заткнув кусок одеяла между коленок (совсем как я), и рассказывал ему сказку. Вдруг в дверь горенки постучали. Ванька, уже почти задремавший под мой тихий голос, тут же встрепенулся и заморгал. Я досадливо поморщился, но сдержался. Как видно, сообщение стоило того, чтобы потревожить меня за почти святым для меня занятием.
— Государь… — тихо послышалось в приоткрытую дверь.
— Что случилось?
— Украины польские взволновались…
Я замер. Вот дьявол… вроде ведь уже решил ни в какую войну не ввязываться.
— Хорошо. Я понял. Ступай, — отозвался я и снова развернулся к сыну, в глазах которого не было уже ни тени сна. — Ты чего это тут? А ну-ка, давай клади ручку под щечку.
— Пап… а это значит, война будет? — блестя любопытными глазенками, спросил Ванька.
— Может, и будет, — не стал спорить я, поскольку взял себе за правило никогда  не врать сыну.
Нет, я, конечно, не настолько продвинутый родитель, чтобы рассказывать ребенку всегда и всю правду. А то есть такие… на вопрос пятилетнего ребенка «А откуда я взялся?» начинают ему честно и откровенно рассказывать про взаимоотношения мужчины и женщины, половой акт, мастурбацию и так далее… На это — меня не хватало. Если Ванька задавал вопрос, коий я считал щекотливым, то я старался как-то обойти его, ну там заболтать, отвлечь, но из-за Ванькиной настырности делать это становилось все сложнее и сложнее. А если уж не удавалось — то прямо говорил, что этот вопрос мы обсудим позже, когда он подрастет. Да еще и обставляя условием, что ежели он хочет узнать ответ на него от меня, то более никому он его задавать не должен… Но врать — нет, никогда.
— А ты меня с собой на войну возьмешь?
— Нет, — прямо и без увиливаний ответил я.
— Почему? — после некоторого сопения обиженно спросил Ванька.
— Потому что война — не для детей.
— А я не дите, — гордо заявил Ванька, — я — царевич!
— То — да, — согласно кивнул я, — ты — царевич. Но… маленький еще. Когда боярских да дворянских новиков в строевые Разрядные списки вносят, знаешь?
— Не-а.
— В пятнадцать годов.
Ванька разочарованно скривился.
— Это я до пятнадцати годов на войну не попаду?
Я едва не рассмеялся. Ох, мальчишка мой родной… Но сдержался и ответил серьезно:
— Нет, ты — попадешь. Потому как ты — царевич. Но пока — рано.
— А ты мне скажешь, когда можно будет? — даже не столько спросил, сколько попросил сын.
— Непременно скажу, — пообещал я. — А теперь — спи. Люди, они ведь во сне растут. Когда снится, что летишь. Вот тогда-то самый рост и идет.
— А мне такое часто снится… — сказал Ванька удивленно. Ну еще бы… Папка-то, оказывается, и про сны ведает. Ну дела…
— Ну вот и хорошо. — Я поцеловал его в теплую щеку и поднялся на ноги. — Спи. А я пошел.
— На войну собираться? — догнал меня Ванькин вопрос, заданный уже сонным голосом.
Я усмехнулся и, не ответив, вышел из горенки.
Когда я подошел к кабинету, Аникей, как обычно, торчал за своим бюро. Я иногда даже удивлялся — когда он спит? Когда бы я ни пришел — хоть в самую ночь-заполночь, он всегда встречал меня за конторкой… В кабинете меня уже ждали. Мишка Скопин-Шуйский, патриарх Дионисий, избранный на сей пост после смерти Игнатия четыре года назад, Качумасов, Митрофан… ближний круг.
— Ну что, орлы, — приветствовал я их, — войны хотели? Так вот она вам. — Я покачал головой. — А подумайте, что бы мы сейчас делали, если бы в свару со шведами вляпались?
Все, кто был в кабинете, переглянулись. Да уж… А я невольно прикусил губу. Это ж ведь опять пойдет гулять байка о том, как Пресвятая Богородица своему избраннику наказала со свеями в войну не вступать, потому как грядет другая, святая, на коей за православных вступаться придется. А то и чего похлеще придумают…
В принципе, бунт православных в Речи Посполитой зрел уже давно. И причин для его возникновения было множество. После Брестской унии новоиспеченные подданные папы стали столь рьяно помогать иезуитам, коих при Сигизмунде появилось в Речи Посполитой великое множество, склонять православных к принятию католичества, будто это действо не сокращало их собственной паствы. А может, они чувствовали, что она очень недолго будет оставаться их собственной… Тогда бунт, по существу, удалось предотвратить нашей совместной со Вселенским патриархом операцией по восстановлению Киевской митрополии Константинопольского патриархата. Ну да Константинопольские патриархи и Московских митрополитов всю жизнь интронизировали, да и первого русского патриарха, коий появился только лишь (а может быть «уже») сорок три года назад… Тогда нам удалось поставить на киевскую кафедру одного из самых волевых и энергичных иерархов Русской церкви — Казанского митрополита Гермогена. Я считал это двойным выигрышем. Во-первых, Гермоген был настолько сильной личностью, что имел все шансы на избрание патриархом. Да и даже если мне удалось протолкнуть на этот пост Дионисия, Гермоген, останься он в России, скорее всего, стал бы очень сильным центром влиятельной группы в среде церковных иерархов. А это привело бы к тому, что мы с ним точно бы сцепились. И не раз. А так — мы получили весьма сильного лидера православной церкви в Речи Посполитой, и вся головная боль по поводу его характера и способностей досталась Сигизмунду. И когда он умер, а на Киевскую митрополичью кафедру взошел опять же русский архиепископ Исидор, хоть и интронизированный Вселенским патриархом, но прибывший в Киев напрямую из Новгорода Великого, Сигизмунд даже не пикнул. Наоборот, на радостях велел отслужить молебен «во избавление». Что едва не привело к бунту… А во-вторых, были и другие причины. Обман и подавление казачества. Жестокость магнатерии, зарабатывающей огромные деньги на торговле зерном и потому выжимающей все соки из южных, зерновых районов страны, заселенных преимущественно православными. Да мало ли… Оставалось лишь удивляться, почему котел взорвался только сейчас. К тому же одним из самых важных причин этого взрыва являлось то, что недалеко, на востоке, лежала огромная страна, истинная земля обетованная, в коей православные жили так, как можно было только мечтать. Ну или так оттуда казалось…
— Исполчаемся? — негромко поинтересовался Скопин-Шуйский. — С утра велеть рассылать по губерниям голубиных вестников?
Я отрицательно качнул головой.
— Нет. То есть вестников рассылать надобно. Но вот с исполчением подождем.
Все присутствующие удивленно переглянулись.
— Так зачем же рассылать?
— А вы что, думаете, я вот так брошусь помогать бунту против законного государя? — Я наставительно поднял палец. — Бунт против законного государя — преступление, кое должно быть наказано жестко и до конца…
Ну да, только раз дай слабину, и пойдет. Всякие там Разины, Пугачевы, Булавины… а закончится все семнадцатым годом. И сотней миллионов жизней, выпущенных в трубу. Знаем, учили… Но на всех присутствующих этот мой пассаж произвел неизгладимое впечатление. Лица моих ближников окаменели. Нет, не таких речей они ждали от своего государя. Да и… он же вроде и сам о войне говорил. Ну вот только что…
Я мысленно усмехнулся.
— Но отреагировать нам, конечно, все одно надо. Ведь православные от безысходности взволновались-то. Да и народ там русский живет. Нечто о сородичах не порадеем? Так что… — Я сделал короткую паузу, обвел всех несколько насмешливым взглядом и закончил: — Будем собирать Земский собор. Всей землей Владиславу Жигмонтовичу поклонимся, челом ударим, попросим не лить православную кровь да облегчить православным их страдания…
На лицах всех присутствующих отразился крайний скепсис. Сейчас, как же, разбежался… да и хрен тут что от Владислава, лишь полгода назад занявшего польский трон, зависит. Польская шляхта и магнатерия церемониться не будут. Кровавой косой пойдут по землям православных… Да и глупо упускать момент возвернуть под руку русского царя исконные русские земли. Я снова усмехнулся и заметил эдак небрежно, опустив очи долу:
— А вот уж ежели он не соизволит… а меня весь народ попросит, тут уж… — И я замолчал, увидев, как светлеют лица моих соратников.
А что вы думали? PR еще никогда и никому не мешал, и начинать войну без информационного обеспечения и думать не стоило. Эвон в августе две тысячи восьмого в Южной Осетии начали, так потом не знали, как от грязи отмыться…

5

— О-берегись!.. — донесся с соседней батареи протяжный крик.
Я торопливо приоткрыл рот. Резкий звуковой удар от выстрела крупнокалиберной пушки надобно переносить именно так… И спустя несколько мгновений — жахнуло. Это означало, что еще полтора пуда раскаленного чугуна унеслись в сторону видневшихся вдали крепостных бастионов. Я захлопнул рот и снова зачерпнул ложкой гречневую кашу с тушенкой. Эх, до чего же вкусная еда. Может, потому, что она оттуда — из оставленного мира. Из студенчества, из армии, из беззаботной молодости…
— О-берегись!..
Ну вот, еще одного монстра зарядили. Я торопливо проглотил не до конца прожеванную кашу и опять послушно открыл рот. Орудие жахнуло, и почти сразу же вслед за ним спереди, от циркумвалационной линии, послышался грохот двухпудовой осадной мортиры. Я вскинул голову и проследил взглядом путь двухпудовой бомбы. Она летела столь медленно, что полет был виден очень ясно. Со стороны вражеских бастионов донесся отчетливый грохот взрыва, и над одним из них вспухло огромное облако пыли. Я усмехнулся. Что ж, еще пару дней такого обстрела, и Львов мой. Тем более что помощи ему ждать было просто неоткуда…
Польская война тянулась уже третий год. В мае тысяча шестьсот тридцать третьего года я собрал Земский собор, на который прибыли посланцы от взолновавшихся Волыни, Подолии, Киевщины и Запорожья. Они расписывали ужасы, коим подвергались православные в Речи Посполитой, клялись в страстном желании населения и шляхты этих земель, а также казачества перейти под руку Московского государя и умоляли немедленно послать войско на помощь своим собратьям. И, как мне докладывали, до начала собора, так сказать в кулуарах, весьма сильны были настроения насчет того, чтобы немедленно выступить на помощь восставшим. А что мешает-то? Армия — вот она. Для того чтобы собрать распущенные «на жилое» полки, требуется не больше месяца. Шведы замирены. Молодой султан османов Мурад IV, токмо вырвавшийся из-под опеки своей матери Кесем, тут же ввязался в очередную войну с персами. Иных угроз на границах России не предвиделось. Чего не воевать-то? Но я выступил на соборе довольно резко. Шибко попенял посланникам восставших на то, что они бунтуют противу своего короля. Заявил, что ежели бы у меня в царстве кто такой бунт поднял — то я бы раздавил его со всей строгостью. Напомнил собору о том, что пять лет все царство кряхтело под тяжелым налогом, коий только в этом годе должен был быть снят, а коли ввязаться в войну, то налог сей непременно сохранить надобно. А еще попенял посланникам, что они-де пришли предлагать земли под свою руку не по закону и правде, не единой душой, а токмо лишь от сеймиков взволновавшихся воеводств, на коих, судя по тем грамотам, что привезли послы, присутствовало даже менее половины шляхты. А в моем государстве право голоса имеют еще и крестьяне и посадские. В принципе, это все были придирки… но они давали мне возможность не ввязываться в войну немедленно. Несмотря на то что этого же хотело и большинство моей страны.
Поэтому собор прошел как-то растерянно. Нет, что хотелось — всем было понятно. Но это что же, против царя идти? Да еще такого… Так что я добился того, чего хотел. Более того, в конце даже пришлось закатывать еще одну речь, уже по поводу того, что своим православным братьям помочь все одно таки надобно. А посему я, государь, выделяю им с государевых хлебных складов сорок тысяч пудов хлеба и двадцать тысяч рублев денег помощи. И прошу собор кликнуть клич по русской земле также собрать братиям сколько кто сможет…
На том собор и закончился. Я отправил письмо с просьбами о сдержанности в наказании нерадивых подданных королю Владиславу и второе, с просьбой повлиять на короля Речи Посполитой, папе римскому Урбану VIII и принялся шибко обустраивать в Северских, Брянских и Смоленских землях карантинные избы, ожидая массового бегства крестьян из пределов Речи Посполитой. Прослышав о сем, туда же потянулись и помещики. Средний размер поместий составлял около ста четей доброй пахотной земли, крестьянская же семья способна была обрабатывать максимум десять, а редко в каких поместьях было более трех-четырех семей. Так что рабочие руки требовались. Но тут их догнал царский указ не брать по одной семье зараз. Мол, взяли одну, отвезли, посадили на землю — вернулись за другой. Черносошным землям также требовались крестьяне. К тому же практика распределения эмигрантов посемейно отныне становилась стандартной, так как при таком подходе резко снижалась вероятность того, что в одном поместье окажутся несколько семей-земляков. Что и было надобно. Быстрее ассимилируются.
Лето прошло для восставших с переменным успехом. На юге казаки под руководством избранного гетманом Тараса Трясило, да наняв за полученное от меня серебро едисанских ногаев, разгромили посланное против них войско польного гетмана литовского Криштофа Радзивилла, но на Волыни войско восставших под командованием православного шляхтича Миколая Прозорова потерпело сокрушительное поражение от Альбрыхта Радзивилла. И в мои пределы с Волыни устремился бурный поток беженцев…
Я же отправил посольство к шведам, прощупать почву. Они, конечно, сильно заняты в войне с Германией, но с поляками у них до сих пор мир не заключен. Вполне могут ввязаться, воспользовавшись случаем половить рыбку в мутной воде, так что лучше уж все обсудить заранее. Чтобы потом не цапаться по пустякам. К тому моменту я уже получил ответы из Рима и Варшавы. Папа скорбел вместе со мной, но настаивал на праве католического короля наказывать взбунтовавшихся против истинной власти, освященной его собственным, папы, авторитетом, схизматиков, как ему то заблагорассудится. Тем самым давая понять, что, если бы я в свое время принял католичество, к мой просьбе отнеслись бы куда более внимательно, а так, мол, сам виноват. Король же Владислав высокомерно посоветовал мне не лезть в дела его страны и заниматься своей собственной. Если честно — я не обиделся. Сказать по правде, я на подобное письмо ответил бы точно так же, если не более грубо. Так что письма Владиславу IV, как, впрочем, и Урбану VIII, были не более чем PR-акцией. Поэтому я постарался, чтобы об их содержании узнало как можно больше народу — как среди моих подданных, так и при европейских королевских дворах. Персы с османами тоже были введены в курс дела.
С наступлением зимы военные действия поутихли. К Рождеству через мои карантинные избы прошло уже около сорока тысяч душ беженцев, рассказывающих страшные истории о зверствах клятых «латинян». И страна глухо заворчала, косясь на своего государя, который допускает такое. Но по весне в войну вмешался еще один фактор — османы…

Над лагерем хрипло, с переливами запели горны. Стрельцы и драгуны, до сего момента группками кучкующиеся вокруг костров, повинуясь командам сержантов и капралов, с кусками мыла в руках и полотенцами на шее начали неторопливо выстраиваться в колонны перед титанами с кипяченой водой. Кашевары у ротных полевых кухонь, курившихся аппетитным дымком, заканчивали нарезать хлеб, доставленный утром из походных пекарен. А от рогаток под барабанный бой подходили колонны только что смененных дежурных рот, сменщики которых пообедали раньше. Можно сказать — вместе со мной… Около титанов с водой со строгим видом стояли ротные лекари, кои являлись все теми же обычными рядовыми, токмо обученными полковыми лекарями. Эти же были все поголовно из дохтуров государевых лечебниц и прибыли в войска со своим набором лекарств и комплектом хирургических инструментов, тремя учениками и… дистилляционной установкой. На непременной спиртовой дезинфекции как инструментов, так и ран настоял именно я, но у дохтуров на это особенных возражений не было. Тем более что наличие дистилляторов мгновенно поставило их в несколько привилегированное положение. За лишнюю чарку бойцы готовы были для дохтура в лепешку расшибиться. Что породило некоторые злоупотребления и вынудило применять меры. После публичного разжалования трех капралов, одного сержанта и одного лейтенанта, а также порку шести десятков рядовых (невзирая на сословные различия) и перевода злополучного дохтура в лекарский чин с заменой его вновь присланным коллегой из его лечебницы — злоупотребления мгновенно прекратились. И даже лишние чарки за помощь в обустройстве начали выделяться с большой опаской… У Мишки, судя по его донесениям, дело обстояло еще спокойнее. Он ограничился одним сержантом и одним дохтуром…
Все это — наличие полевых кухонь, использование для питья и мытья рук строго кипяченой воды, а также неукоснительное соблюдение правил личной и общей гигиены — позволило свести небоевые потери, являвшиеся настоящим бичом воюющих армий, к исчезающее малой величине. Нет, животом мои воины иногда маялись, но ни во что существенное это так и не переросло… К тому же где-то с год назад один из дохтуров, Еремей Панин, изобрел «велику травяну настойку» — нечто вроде бальзама на трех десятках трав, существенно укреплявшую пищеварение, суставы и, как я подозревал, иммунитет. Поэтому я после апробации велел наградить дохтура ста рублями, наладить массовое производство сей настойки и ввести ее в суточную норму довольствия в размере чарки на душу. С утра и вечером солдату полагался неполный шкалик (как-никак на земле спят-то), а на обед — ложка. И сейчас ротные лекари, строго проверив у бойцов чистоту вымытых рук, как раз и угощали проконтролированных ложкой настойки… Я с довольным видом окинул взглядом раскинувшуюся картину. Вот что значит подавленные вражеские батареи. В принципе, Львов можно было брать уже пару дней назад, но я медлил, ожидая, пока гарнизон сдастся сам. Незачем гробить людей во время бесполезного штурма…

Весной тысяча шестьсот тридцать четвертого османы ударили не слишком великим войском. Их основные силы были заняты в Персии, где султан бодался с внуком Аббаса I — Софи-Мирзой, принявшим тронное имя Сефи I. Так что румелийский бейлербей привел всего около двадцати тысяч человек, усиленных теми же едисанцами, кои в прошлом году уже воевали на южной украине Речи Посполитой, нанятые запорожцами. Но само появление османского войска в границах страны вкупе с не до конца подавленным бунтом вынудило сейм объявить Посполитое рушение. И король Владислав выступил навстречу османам с сильным войском. Где османы, как в тысяча шестьсот двадцать первом году под Хотином, потерпели сокрушительное поражение под Тарнополем. А потом Владислав развернул собранные войска и обрушился на Подолию и Волынь…
И вот тогда стало понятно, что все, что творили «латиняне» до сего дня, были еще цветочки. Особенно зверствовали «новые католики», выходцы из ранее православных семей, принявшие католичество, — Вишневецкие, Радзивиллы, Сапеги… И страна окончательно встала на дыбы. Я понял, что войны не избежать, и, отправив Владиславу грозное письмо, одним из главных требований которого было отменить массовое охолопление православных, по осени снова собрал Земский собор. Прибывшие на него казаки и подоляне с волынцами бухались на колени, плакали, криком кричали: «Спасите, православные! Селами людей вырезают! Беременным женщинам животы вспарывают и нерожденных младенцев в колодцы скидывают. Все ветлы вдоль дорог повешенными заняты. Людей заживо в храмах православных сжигают…» Я слегка опешил. Неужто правда… а с кем они останутся-то такими методами? Но собор единым духом порешил «воевать латинян» и утвердил чрезвычайный налог в прежнем размере. А посланцы восставших еще и предоставили мне от имени всех сословий согласно всем моим требованиям оформленные грамоты о том, что Киев, Волынь, Подолия и Запорожье просят меня взять их под свою руку… Достоверность этих грамот у меня лично вызывала сильные сомнения, но углубляться я не стал. Сейчас  их наличие играло уже мне на руку. И потому я принял их благосклонно и сразу же после собора развернул в военных городках новое строительство. Потому как имеющихся в наличии помещений в них хватало только лишь для размещения пятидесяти тысяч человек. А я собирался мобилизовать все доступные войска. Хотя для разгрома Польши мне, по идее, хватало и гораздо меньшего числа. Но запас, как говорится, карман не тянет. К тому же денег на мобилизацию и ведение боевых действий всей армией должно было хватить, а соотношение сил довольно часто влияет и на число потерь, кои я собирался максимально ограничить. К тому же совсем нелишним было пропустить через военную кампанию возможно больше войск. Пусть армия приобретет боевой опыт…
После Крещения был объявлен сбор войск, отпущенных «на жилое», коих удалось собрать к началу февраля. И весь февраль, март и первую половину апреля войска восстанавливали форму. А во второй половине апреля тысяча шестьсот тридцать пятого года две армии, одна под моей командой, а вторая — под командой Мишки Скопина-Шуйского, двинулись на запад.
Войско Скопина-Шуйского в составе сорока пехотных, двадцати двух драгунских, трех кирасирских, трех полевых и двух осадных артиллерийских полков, да с тремя тысячами касимовских служилых татар общей численностью почти восемьдесят тысяч человек, паровым катком двинулось на Литву. В начале мая были взяты Орша и Витебск, в первых числах июня — Минск, а двадцатого июня Мишка прямо-таки молниеносно разгромил тридцатипятитысячное польское коронное войско, состоящее из шести тысяч кварцяного войска и Посполитого рушения во главе с самим королем Владиславом, и через четыре дня осадил Вильно. Я же с тридцатитысячным войском в начале июня осадил Киев. Город продержался полтора месяца, за это время ко мне присоединилось еще около десяти тысяч казаков и иных восставших войск, а Ромны, Полтава, Черкассы, Переяславль, Белая Церковь и Корсунь прислали депутации, дабы просить принять их под свою руку либо подтвердить верность уже отправленным грамотам.
До начала зимы Скопин-Шуйский взял Вильно, Тракайский замок, Гродно и Новогрудок. А я — Житомир и Острог. Рогачев, Могилев и Полоцк сдались сами. На сем кампания тысяча шестьсот тридцать пятого года и закончилась. Двадцатого февраля я прибыл в Вильно, где собравшийся съезд литовской шляхты торжественно низложил Владислава IV Вазу и обратился ко мне с просьбой принять титул Великого князя Литовского. А я… отказался! Это произвело шок. Но мне совсем не улыбалось вляпываться в разборки со своевольной, набравшейся польской спеси литовской шляхтой. Принятие же титула Великого князя Литовского означало для меня официальное подтверждение всех прав и вольностей шляхты… Съезд уговаривал меня три дня. Литовская магнатерия, организовавшая этот съезд, обивала пороги Верхнего замка, в котором я остановился, но я оставался непреклонным… Качумасов же в этот момент усиленно обрабатывал мелкую литовскую шляхту, разъясняя им, что Великим князем Литовским царь-де быть не желает, но вот ежели отдельные  староства и воеводства пожелают перейти под его руку, то тогда, мол, царь, конечно… А дальше следовали разные намеки и откровенные предложения для тех, кто казался наиболее ловким и понятливым.
Кампания тысяча шестьсот тридцать шестого года оказалась гораздо труднее. Полякам зимой удалось-таки заключить мирный договор со шведами, которым явно очень не понравились мои польские успехи. И навербовать армию в землях Священной Римской империи германской нации, где произошла приостановка тянущейся уже почти двадцатилетие бойни, начинавшейся как война между католиками и протестантами, но теперь уже превратившейся в такую свалку, что сам черт ногу сломит. Так что в июне тысяча шестьсот тридцать шестого года Скопину-Шуйскому, чьи войска, вследствие того что почти двадцать тысяч человек было посажено гарнизонами в захваченных городах, несмотря на подошедшие подкрепления, уменьшились до шестидесяти пяти тысяч человек, удалось в довольно тяжелой битве разгромить армию короля Владислава, состоящую из двадцати тысяч наемников и тридцатитысячного Посполитого рушения. В отличие от прошлого года, когда поляки бросились бежать сразу после того, как пехотные полки опрокинули кварцяную пехоту, и потому потери шляхты оказались не слишком велики, это поражение обернулось для поляков настоящей катастрофой. В этот раз они дрались упорно. И потому потеряли только убитыми более десяти тысяч человек. Еще почти двадцать восемь тысяч попали в плен. И это означало, что польского войска больше нет…
До конца года Скопин-Шуйский «зачищал» Литву, продвинувшись до побережья Балтики на севере и до Ломжи и Бреста-Литовского в центре, старательно обойдя  вассальную Владиславу Пруссию, ибо она являлась частью Священной Римской империи, с коей мне совершенно не нужно было никаких недоразумений, а я почти парадным шагом проследовал до Владимира-Волынского в центре и Каменец-Подольского на юге. Где и застрял на весь остаток года. Ибо Каменец-Подольский был сильнейшей крепостью, да и к тому же построен на скале, что делало невозможным минные работы. За это время сработали «мины», заложенные на Общелитовском сейме. И под мою руку в индивидуальном, так сказать, порядке перешло большинство староств и воеводств, расположенных вокруг Полоцка, Минска, Слуцка, Турова, Пинска, Владимира-Волынского, Луцка, Острога, Киева и иных восточных городов Литвы и южных украин Речи Посполитой. Причем все присланные грамоты были писаны «ото всех сословий» и просили меня принять сии земли под свою руку «по царской воле», что совершенно развязывало мне руки в преобразовании сих земель по образцу остальной России. Без всяких там сохранений шляхетских вольностей и строгого следования литовским статутам. А я именно этого и добивался.
В январе тысяча шестьсот тридцать седьмого Владислав в первый раз прислал ко мне послов прощупать почву насчет мира. Я выкатил требования признать за православием равные права и обеспечить их отменой всех дискриминационных эдиктов, а также введением в королевский совет равное католическому количество православных иерархов и православных шляхтичей… ну и признать присоединение к России всех староств и воеводств, кои уже присягнули мне на верность. На последнее посол короля князь Чарторыйский особого внимания не обратил. Ибо даже не подозревал о масштабах сего явления. Ну что там какие-то отдельные воеводства и староства… А вот по поводу первого заявил, что сие решительно невозможно. И вообще, в королевский совет люди подбираются по знатности, уму и влиятельности, а вовсе не по вероисповеданию. На что я ответил ему, что среди православных подданных Речи Посполитой были  люди выдающейся знатности и огромного влияния, кои были специально склонены  к принятию католичества усилиями нескольких поколений польских королей. Вот пусть теперь король и пожинает плоды недальновидности предков, среди которых был и его собственный отец. А если он откажется… что ж, тогда я сам изыщу способ обеспечить права православных. Чарторыйский покинул мою ставку с каменным лицом, и более никаких известий из польского стана мне не приходило. Похоже, король и окружавшие его магнаты еще на что-то надеялись…
С наступившим теплом мы двинулись вперед. И вот сейчас моя армия, за все время Польской войны не поучаствовавшая ни в одной серьезной битве, неторопливо осаждала Львов. На дворе стоял июль тысяча шестьсот тридцать седьмого года, и до декабря я планировал еще овладеть Перемышлем и Сандомиром. Скопин-Шуйский же захватил все правобережье Вислы и сейчас осадил Варшаву. Владислав же сидел в Кракове, собирая откуда только возможно войска и рассылая повсюду слезные письма, в коих просил помочь ему против «московитской напасти». Однако с помощью у него были напряги. Османы завязли в Персии, а лично румелийский бейлербей не рисковал атаковать практически нетронутое войско московского царя, армия которого громила тех самых поляков, кои всего как три года назад наподдали ему самому. Священная Римская империя германской нации, только-только вынырнув из своей религиозной распри, оказалась втянута в новую войну со старыми врагами шведами и новыми — французами. Шведы же соответственно были плотно заняты цесарцами. Так что если бы у Владислава каким-то чудом и нашлись деньги, то даже наемников ему нанять было неоткуда. Из более отдаленных сил, теоретически способных повлиять на ситуацию, испанцы также ввязались в войну с Францией, голландцы (возможно, пока еще) были скорее на моей стороне, а английский король Карл I (несостоявшийся женишок моего чуда) решал жуткие внутренние проблемы в Шотландии. Ну а папа Урбан VIII, теоретически являвшийся союзником Владислава и славший ему одно одобряющее письмо за другим, реально ничем помочь не мог. К тому же, как выяснилось из докладов моих агентов, он оказался большим транжирой, гурманом и практиковал непотизм, вследствие чего у него самого были кое-какие напряги дома. В общем, Владислав IV остался со мной один на один…
Я поднялся с барабана, на котором восседал (удобнейшая, оказывается, штука, а я-то думал, что Наполеон на таковом сиживал просто по приколу), и потянулся. Вот что значит правильно спланированная война… Ты — на коне, а противник — в глубокой заднице. Ну а население завоеванных земель тебя мало что не обожает. Еще бы, на все время военных действий я объявил, что полностью освобождаю вновь приобретенные земли от всех налогов и податей. Из-за «тягот войны». Единственное, что они были обязаны делать, это поставлять войскам продовольствие и фураж, ну и обеспечивать постой.
— Государь, государь!..
Я повернул голову. Ко мне галопом несся всадник в мундире драгунского лейтенанта. Кстати, я и здесь отступил от петровских идей, не стал копировать ни одну униформу европейской армии, а просто укоротил стрелецкий кафтан, дабы полы под ногами не путались, и повелел шить его из темно-коричневого сукна с зеленой выпушкой и «разговорами» на груди, отличающимися цветом от полка к полку. Кроме того, полки еще различались шевронами с полковыми знаками на правом рукаве. Знаки различия размещались на левом погоне, а правый, на котором переносилась тяжелая пищаль, оставался чистым, служа более подкладом, дабы плечо пищалью не слишком набивало. Еще в обмундирование входила накидка из плотной парусины зеленого цвета, используемая и в качестве плащ-палатки, и в качестве подстилки, и… шинель. Да-да, обычная солдатская шинель… ну не совсем обычная, по внешнему виду скорее напоминавшая эдакую гоголевскую (кто видел фильм «Шинель» по мотивам повести Николая Васильевича, тот меня поймет). А что — самый тот предмет. Более-менее теплая — на ходу, да если кормежка нормальная, человек ни в какой мороз не замерзнет, более-менее легкая, не тулуп и не полушубок — даже летом таскать не умаешься, да и в переноске удобная — хлястик расстегнул, в скатку скатал и на плечо накинул. Так что народ мгновенно оценил. Ну и еще моему бойцу был положен «сидор» — стандартный советский вещмешок со стягиваемой горловиной, который нормально дожил до двадцать первого века и сколько еще будет жить — неизвестно, а также миска из луженой жести и глиняная, глазурованная кружка со сплошной ручкой. Производство стандартного советского котелка, пусть даже не из алюминия, а из чего попроще, современные технологии освоить не смогли… Драгуны при том же снаряжении носили немного более нарядные зеленые мундиры с красной выпушкой и высокие ботфорты вместо стандартных сапог. У кирасиров были красные мундиры с золотой выпушкой и те же ботфорты.
— Государь! — Лейтенант лихо отсалютовал мне. Это приветствие я сам ввел в обращение, как-то раз забывшись и залихватски подбросив руку к виску во время парадного прохождения одного из новых полков, кои инспектировал. Ну внезапно ожившая армейская привычка сработала… И сей жест молниеносно распространился по всей армии. — Второй офицер третьей роты Рязанского драгунского полка лейтенант Пажий. Поляки парламентеров прислали.
Я удовлетворенно кивнул.
— Хорошо, лейтенант Пажий. Веди их сюда!
— Идут уже. Капитан Аниканов ведет, а меня упредить послал.
Я оглянулся. Из моего шатра выходили закончившие обед офицеры моего штаба, не разделившие моего желания сегодня пообедать гречневой кашей с тушенкой из солдатского котла. Что ж, как раз вовремя…
Поляки добрались до нас спустя пятнадцать минут. Как видно, идеальный порядок, царивший в лагере, произвел на них неизгладимое впечатление. Поскольку выступивший сразу после того, как они представились, львовский голова обратился ко мне с цветистой речью, в которой заявлялось, что город готов сдаться на милость победителя и его жители надеются, что солдаты столь прекрасно устроенной и, по всему видно, дисциплинированной армии будут к ним милостивы и незлобивы. Я молча слушал. Еще с начала войны я объявил, что сразу сдавшиеся города не будут подвергнуты никакому разорению и не понесут никакой иной тяготы, кроме расходов на снабжение и размещение войск. На города же, кои придется осаждать, будет наложена контрибуция. Для Львова она, например, составила сто пятьдесят тысяч злотых. Если же города, паче чаяния, придется штурмовать… Поэтому я спокойно ждал, что львовский голова скажет мне по этому поводу. В то, что контрибуция уже собрана, я ни секунды не верил. Ну ни один из захваченных мною городов не сделал этого. Торгашеская натура членов городских магистратов непременно требовала хотя бы попытаться поторговаться. На собственное горе… И он таки меня не подвел!
— Ваше величество, — бургомистр Львова на мгновение прервался и отвесил мне глубокий поклон, — городской магистрат нижайше просит вас войти в положение жителей города Львова, живущих торговлей и ремеслами, кои вследствие долгой войны пришли в полное расстройство, а также ввиду полной невозможности повлиять на графа Желябужского, командира Львовского гарнизона, решившего непременно оборонять город, и изменить необходимую сумму контрибуции.
Я милостиво кивнул, продолжая молча смотреть на львовского бургомистра, который выжидательно уставился на меня. За моей спиной послышался легкий шепоток. Я зна-аю, чем они там занимаются. Об заклад бьются, сволочи… Ну так вот вам!
— Двести! — эдаким скучающим тоном произнес я.
За моей спиной ахнули. Да, такого они от меня не ожидали. Все ж таки православный город… считается. Так что если в том, что я непременно увеличу первоначальный размер контрибуции, все были уверены — не раз были свидетелями подобного, то вот величина этого увеличения их поразила. Обычно я ограничивался увеличением максимум на десятую часть.
— Э-э-э… что? — не понял бургомистр.
— Вы просили меня изменить размер контрибуции? — все тем же нарочито скучающим голосом произнес я. — Я изменил. Новый размер — двести тысяч.
— Э-э-э… но, ваше величество, дело в том, что… — залепетал бургомистр.
— Вас не устраивает размер? — удивленно переспросил я. — Вы снова хотите его изменить?
— Нет! — взвизгнул бургомистр.
А он быстро соображает. Впрочем, иначе бы он не усидел на такой должности.
— Контрибуция должна быть готова завтра, к тому моменту, как я прибуду в магистрат. Если же сего не произойдет, я наложу арест на имущество всех членов магистрата. И возьму контрибуцию из него. Причем, — я сделал короткую паузу, — считать стоимость имущества будут мои  учетчики.
На следующий день мои войска заняли Львов. Львовский гарнизон был разоружен и интернирован, его начальник и три десятка офицеров отпущены «по свои поместья». Но я не сомневался, что большая часть из них, если не все, спустя какое-то время окажутся в Кракове. Ну и пусть. Число распространителей паники никогда не бывает слишком достаточным, а оправдаться перед королем, как это они сдали такую большую и сильную крепость, как Львов, да еще даже без штурма, можно, только изрядно преувеличив силу страшного неприятеля…
В середине августа моя армия выдвинулась в направлении Сандомира, при подходе к которому я впервые за всю войну столкнулся с польским войском. Впрочем, войском собранное Владиславом ополчение можно было назвать с большой натяжкой. Возможно, именно поэтому Владислав не рискнул выступить против Скопина-Шуйского, осаждавшего столицу страны — Варшаву, а двинулся против меня. Ибо против Скопина-Шуйского у него не было даже гипотетических шансов, а здесь… и войско меньше, и что я за полководец — тоже не ясно. А вдруг?.. Ведь делать хоть что-то было надо. Территория, с которой он мог получить хоть какие-то ресурсы для продолжения войны, сокращалась как шагреневая кожа, а недовольство оставшейся ему верной шляхты из-за постоянных поражений и потерь лишь множилось. Так что перед Владиславом явственно маячила потеря не только страны, но и короны. Страну-то, чисто теоретически, еще можно было вернуть. Ну не вечно же продлится эта всеевропейская бойня? А там, глядишь, отыщутся союзники, обеспокоенные внезапным и явно опасным усилением этих московитов. А вот ежели утратить корону…
Особо одаренным полководцем я себя не считал, скорее тупо-осторожным. Поэтому, когда казаки принесли известие о приближении короля с доступным ему войском, собрал военный совет. Совет постановил перейти Вислу и двигаться навстречу королю в сторону Сандомира. Запереться в городе он вряд ли рискнет, ибо если я осажу Сандомир, то я его непременно возьму. После того как мои войска уже взяли столько хорошо укрепленных городов и первоклассных крепостей — это было совершенно понятно. А если Владислав и большинство ошивающихся вокруг него польских магнатов попадут в плен, на Польше как на стране можно было ставить крест… По всему выходило — король просто обречен именно на полевое сражение. Проиграть кое, учитывая то, что все его силы составляют набранное с бору по сосенке шляхетское ополчение численностью всего около двенадцати тысяч сабель и безо всякой артиллерии, мне надо очень и очень постараться…

Сражение завязали казаки. Шляхта ударила по ним с неимоверной яростью и, сломив не слишком-то и упорное сопротивление «лыцарей», за последние три года привыкших к почти бескровным победам, погнала их в сторону наших войск. Я же, получив известие о приближающихся поляках, отступил к ближайшему холму и приказал разворачивать на нем батареи, послав вперед драгун и велев им поддержать казаков огнем. Но те успели дать только один залп. Казаки улепетывали так шибко, что пролетели мимо спешившихся драгун, даже не притормозив. А поляки преследовали их с такой яростью, что не обратили на стрельбу драгун никакого внимания. Армию же, коя оттянулась с дороги к холму, ни те ни другие просто не заметили. И, промчавшись по дороге, затерялись в поднятой копытами пыли. Вот так и случилось, что армия короля Владислава, не успев ввязаться в сражение, мгновенно потерялась…
На холме войска простояли до вечера, разослав по округе патрули из драгун, а также из числа тех казаков, кои еще оставались при мне.
Поляки появились уже ночью, когда мы встали лагерем. Похоже, казакам изрядно досталось, так как поляки были хоть и уставшие, но воодушевленные. Потому что ничем иным нельзя было объяснить то, что они сразу же бросились атаковать уже предупрежденный патрулями и в принципе более-менее укрепленный лагерь. Пока они растаскивали рогатки, артиллеристы успели развернуть и зарядить орудия, так что накатывающаяся конная лава была встречена картечью в упор, а затем нарвалась на строгие шеренги пикинеров. Пока шла отчаянная схватка, вступили в действие более мощные орудия, размещенные ближе к гребню холма, а во фланг отчаянно сражающимся полякам ударили кирасиры и драгуны, большая часть которых были набраны из бывших поместных сотен, далеко не забывших, как пользоваться саблей. После чего поляки покатились назад. Я же все время этого крайне сумбурного сражения с важным видом проторчал на коне в центре лагеря, глубокомысленно кивая докладам вестовых и… не отдав ни одного сколь-нибудь внятного распоряжения. Со всем справились и без меня.
Утро принесло некоторое прояснение ситуации. Поляки догнали казаков и прижали их к Висле, где и учинили страшную резню. Из пятнадцати тысяч казаков, оказавшихся в страшном мешке, на ту сторону Вислы сумели перебраться не более трех тысяч человек. Остальных просто вырезали. Что было вполне объяснимо. Поляки мстили . За предательство (как они считали), за горечь поражения, за страх будущего, за все… Покончив с казаками, воодушевившиеся поляки решили не останавливаться на достигнутом и напасть на лагерь русского царя. Ну пока его войско в расстройстве и охвачено страхом перед грозной польской шляхтой… Как говорили пленные, в шедшей усталой рысью польской колонне со всех сторон сыпались обещания захватить самого русского царя и привести к королю Владиславу в цепях. Но то было уже из области фантастики…

К Сандомиру мы выступили после обеда, разослав во все концы сильные патрули из драгун и оставшихся при войске казаков, коих, правда, теперь было у меня всего полторы тысячи. А за три часа перед закатом принялись за обустройство лагеря. Прошлой ночью мы затянули с этим делом, вследствие чего укрепления получились хилыми и полки едва успели выстроиться перед польской атакой. Повторять такую ошибку я не рискнул.
Ночь прошла почти спокойно. Поляки несколько раз пытались подойти к частоколу и ограждающим его рогаткам, но их отогнали ружейной стрельбой. А может, они просто мешали нам спать. Как бы то ни было, утром моя армия, плотно перекусив, отправила естественные надобности и двинулась к Сандомиру, до которого оставалось всего около пяти верст.
Владислав встретил нас у стен Сандомира. Окинув опытным взглядом выстроившиеся перед крепостной стеной войска, генерал ван Наасхорн заметил:
— Тут не более восьми тысяч. Где остальные?
Я промолчал. Остальные могли или уже лежать в могилах и по лазаретам, или… скрываться где-то поблизости, ожидая момента, чтобы ударить нам в тыл. Впрочем, даже если тех остальных было бы все четыре тысячи человек, которых недоставало в выстроившемся сейчас перед нами войске Владислава, я сильно сомневался, что их атака оказалась бы способна так уж сильно повлиять на исход. Как говорится — Бог на стороне больших батальонов. А мои батальоны были больше всего войска Владислава как минимум в три раза. А если считать, что передо мной вся его армия, — то даже в пять…
Сражение началось атакой поляков. Они не стали ждать, пока развернутся все мои полки, и сразу же ринулись на меня. Два пехотных полка, сумевшие развернуться прямо с марша, встретили поляков в пики, дав возможность еще шести полкам развернуться поротно прямо в прилегающем к дороге лесу и двинуться вперед уже боевым порядком. Полки вышли из леса и обрушили на поляков плотный огонь. А затем за их спинами так же лесом сумели пройти кирасирские и драгунские полки и ударили в пики и сабли…

Сандомир встретил нас ключами. Потери Владислава от ночного боя оказались куда больше, чем мы предполагали. У него не было никакого резерва. Более того, перед боем он вывел из города весь гарнизон. Так что когда остатки разгромленной королевской армии начали разбегаться во все стороны, оборонять город оказалось некому…
К вечеру вернулись посланные вдогон полякам драгуны, сообщившие мне, что, по показаниям пленных, король Владислав серьезно ранен, его везут в Краков, сопровождают его несколько сотен человек и вдогон ему ринулись казаки, горевшие жаждой мщения… Я напрягся. Владислав был мне нужен. Я вовсе не собирался захватывать Польшу. Сейчас я ее просто не переварю. К тому же поляки всегда были излишне беспокойными подданными. Для любой власти. Даже для своей собственной. Вот пусть она сама с ними и возится. Ну и мне совсем не нужна была общая граница с немцами. Ну их, от греха подальше… Так что мне нужен был человек, с которым я мог бы заключить мир. И сейм, который этот мир утвердил бы. Поэтому весь этот год я захватывал земли, которые потом собирался отдать… ну когда меня шибко об этом попросят… и даже что-нибудь за это дадут.
Когда спустя два дня к Сандомиру вернулись изрядно потрепанные и очень злые казаки, доложившие, что Владислав от них ушел, я облегченно выдохнул.
А еще через три дня пришло сообщение о том, что Скопин-Шуйский взял Варшаву.
Перед самым Рождеством у меня появился Чарторыйский, чья левая рука, подвешенная к шее на косынке, ясно показывала, что он был под Сандомиром. И оказался там не более удачливым, чем его король. Он сообщил мне, что его король Владислав IV согласен на все ранее выставленные мною условия. Я же сообщил ему, что те условия — это хорошо. Но они были достаточны тогда, когда предлагались, а сейчас — они изменились. Князь заверил меня, что король это понимает и готов обсудить мои новые условия. Я же сообщил ему, что ничего обсуждать не намерен. И либо он принимает мои условия, либо я продолжаю войну. Причем одного принятия условий королем мало. Я настаиваю на утверждении их сеймом. Чарторыйский молча склонил голову, признавая как минимум мое право выставить такие требования…
Требования обеспечить права православных остались без изменений. Когда Чарторыйский ознакомился со списком староств и воеводств, присягнувших мне на верность, его лицо слегка закаменело. Таковые составляли более четырех пятых территории Литвы, и проживало в них более двух третей ее населения. Также я потребовал снятия с Пруссии и герцогства Курляндского вассалитета по отношению к польской короне. Пруссию мне было не заполучить, ибо это означало конфликт с цесарцами. Поэтому я собирался «подарить» ее «моему брату императору Фердинанду», немного скрасив сим свой отказ от удара по шведам и слегка поправив его финансовые дела выплатами со ставшей вассальной лично ему Пруссии. Ну и также сильно снизить возможности Владислава IV, или кто там тогда будет польским королем в будущем торге с цесарцами. А вот в Курляндии Качумасов уже подготовил хорошую почву, и в самом ближайшем будущем я ожидал обращения от Курляндского герцогства о принятии мною вассалитета над Курляндией… Кроме того, я выкатил требование контрибуции в размере пяти миллионов злотых, до выплаты которой мои войска останутся на уже занятых польских территориях и все налоги с них будут поступать в мою казну. А к тому моменту Скопин-Шуйский продвинулся далеко на север, заняв Данциг, и на запад, взяв под свой контроль все города между Вислой и Вартой. Мои же войска взяли Радом, Перемышль и Санок. Причем никто из шляхты и магнатерии, повинных в притеснении православных (угадайте, сколько таковых было), появиться на своих землях и претендовать на доходы с них до ухода моих войск с оккупированных территорий также не мог. Все шло в мою казну…
Чарторыйский выслушал последние требования с непроницаемым лицом. С оставшегося куцего куска польской земли, без Пруссии и Курляндии, король Владислав не мог бы получить и ста тысяч злотых в год. И никто из околачивающихся у его престола шляхты и магнатерии при принятии высказанных мною условий помочь ему не мог. Они и сами лишались всяких источников дохода, и им оставалось уповать лишь на его подачки. Но делать было нечего…
Мирный договор подписали в Сандомире в июле тысяча шестьсот тридцать восьмого года. По нему западная граница Русского царства начиналась от верховий Днестра, далее шла выше, включая Львов и Белз, к реке Западный Буг, затем по ней до самого Подлясья и далее на север, практически до границы с Пруссией, после чего поворачивала на восток и, плавно обойдя с запада Гродно, поднималась к Вильно, становившемуся практически пограничным городом, а затем взбегала на север до границы с Курляндией практически на долготе Динабурга. По итогам войны к России отошло более половины территории Речи Посполитой с населением более миллиона человек. И подавляющее большинство их были славяне и православные…
После того как договор был утвержден сеймом, собранным в Кракове, я глубоко выдохнул. Все. Война закончилась. Теперь предстояло самое главное. Ограбить Польшу…

6

— А вот кому сбитень, сбитень…
— Ткани персиянские, русские, голландские, немецкие…
— Валенки, а вот валенки… серые-дешевые, белые-узорчатые, на любу ножку — выкидывай рогожку!
Аким шел через торг, почти не оглядываясь. Новые Замоскворецкие торговые ряды, построенные на средства «московской гостевой тысячи» и открытые токмо в прошлом годе, шумели и бурлили. Москва разрасталась. Со всех сторон огромной страны сюда тянулся предприимчивый торговый и ремесленный люд, создавая шум, гам и толчею и стараясь ухватить свою копейку. По сравнению с тем, что он помнил с детства, город сильно изменился. Скородом, тогда застроенный не слишком плотно, так что кое-где люди еще держали обширные огороды, теперь представлял собой огромный лабиринт узких кривых улочек. Почти исчезла стрелецкая слобода, а ремесленные и торговые, наоборот, разрослись. В его родном Белом городе почти совершенно не осталось деревянных домов. Только лабазы, конюшни и заборы все еще оставались деревянными. Но зато все крыши теперь были крыты почти исключительно черепицей, а не соломой либо дранкой, как то было обыкновенно в его давно ушедшем детстве. Да и в Скородоме те дворы, что побогаче, примыкавшие к Стенной улице, тянувшейся вокруг стены Белого города, также сверкали нарядной черепицей. И там тоже кое-где уже высились каменные палаты.
— Шубы, шубы овчинные, полушубки смушковые, каракулевые…
Аким обогнул немного выступавшую из ровного ряда лавку (некоторые купцы таким образом расширяли свои лавки, прихватывая часть общего пространства) и остановился, любуясь открывшейся панорамой. Впереди, перекидываясь с одной стороны Москвы-реки до другой семью каменными арками, красовался первый московский каменный мост. Вернее, арки еще только возводились. По две ближние к берегам с каждой стороны уже были возведены, и сейчас рабочие разбирали ажурные деревянные подпоры, на кои и укладывались камни, а вот три центральных, самых широких пролета — еще строились. На двух дело дошло уже до выведения арки, а в проеме самого высокого центрального еще возводили подпору. Прежде чем ее собирать, пришлось почти две недели намораживать лед, ибо существовала опасность того, что тот может не выдержать самую тяжелую конструкцию.
Мост возводил Карло Домьери, итальянский архитектор… впрочем, на самом деле всеми работами заведовал старый знакомец Акима — Прокопий Полежаев, царев дьяк и мастер каменного устроения. За прошедшее время в России появилось несколько тысяч умелых зодчих каменного устроения, и приглашение итальянца на сии работы было вызвано скорее давней традицией и тем, что каменных мостов, да еще таких больших, на Руси давно не строили. И потому решили проявить опаску и пригласить иноземца, коий таковые мосты уже строил. А Прокопия и еще трех мастеров дали ему в помощь, дабы те все досконально изучили. Потому как через год, когда договор с итальянцем истечет, Московская дума планировала затеять постройку еще трех мостов и поручить их уже тем трем русским зодчим, кои ноне ходили под итальянцем. Домьери, в принципе, был бы не прочь и сам заняться этими тремя мостами, но уж больно дорого он обходился, и договор с ним решили не продлевать.
Впрочем, как стало известно, итальянец все одно не прогадал. Его уже дожидался договор с думой другого «государева города» — Ярославля, коя ждала, когда архитектор закончит этот мост, дабы оценить его прочность, удобство и красоту, а потом и затеять таковой у себя. А что, война с Польшей завершилась полной победой, введенное на ее время «большое военное тягло» с этого года было полностью отменено, так что деньги в кошельках не только Москвы, но и иных «государевых городов» должны были появиться очень быстро. А Москва эвон и при этом тягле умудрилась затеять большое каменное строительство…

Аким покачал головой и двинулся вниз, на лед, куда вел наезженный санный путь. Покамест мост не был построен — народ переправлялся на тот берег реки по старинке. Впрочем, можно было ожидать, что, несмотря на все удобство, обеспечиваемое мостом, ибо строился он широким, дабы на проезжей части могли свободно разойтись две большие армейские повозки, кои ныне частенько использовались и купцами, да и те части, что были устроены по обе стороны от проезжей для пешего проходу, были по ширине вместях не менее, чем проезжая, по зиме этот путь сохранится. Ибо Московская городская дума собиралась устроить по обеим сторонам моста будки для сбора пошлины за проезд по нему повозок и конного. Ну а пока иного пути просто и не было…
— Заходи, народ, баловство идет! Через малый час — забава у нас! Погляди, народ честной, ты на мяч, да на ручной!
Аким приостановился. Перед самым съездом на лед стоял зазывала, а рядом с ним перекидывались продолговатым, будто кабачок, мячом двое дюжих молодцов, одетых в разноцветные фуфайки. Аким усмехнулся. Эвон как оно… И здеся уже в ручной мяч играют. Сии забавы государь велел ввести лет двадцать тому назад в царевой школе. Всего их было четыре, и именовались они ножным мячом, ручным мячом, летающим и еще конным испоганским. Затем, когда государь затеял военную реформу, поля для всех сих игрищ были устроены и в военных городках. Ну а ноне, как видно, уже и в народе начало приживаться. Эвон как ловко мяч-то перекидывают. Знамо дело, не первый раз в руки взяли…
И в этот момент Аким почувствовал, как чьи-то пальчики ловко потянули за цепочку его часов. С тех пор как на вооружение русской армии стали поступать новые пистоли с ударным кремневым замком, многие из мастеров государевых мастерских, кои были занятые на производстве замков колесцовых, остались без работы. Акиму, который лично обучил многих из них, было перед ними шибко стыдно, он даже взялся помогать самым обремененным семьей деньгами, тратя на сие часть своего жалованья. Но государь прознал о сем, вызвал его к себе и отругал, говоря, что мастер-де должен своим трудом жить, а не чужой подачкой. И что он, Аким, своим этим некстатным вспомоществованием мастеров токмо губит, потому как отучает от того, что человек должен зарабатывать, и приучает к иждивению…
А потом велел идти с глаз его долой, но не прочь, а в приказ Большой казны, где получить ссуду и немедленно учинить большую часовую мануфактуру. Что Аким, выскочив от государя как ошпаренный, и сделал. Так что теперь часы его мануфактуры продавались не только в России, но и еще в десятке стран, принося государеву розмыслу солидный доход. А изготовленные им по государеву заказу специальные пушкарские часы, в коих можно было не токмо часы и минуты, но и даже самые мелкие секунды отсчитывать, так вообще везде именовались русскими. Хотя они делались теперь уже не токмо в России. Так и говорилось — «русские часы английского бо швейцарского производства», и всем было ясно, что у сих часов непременно есть специальная стрелка, что мелкие секунды считает…
— Ай! Дяденька, пусти!
Но Аким, ухвативший воришку за локоть, только сильнее сжал пойманную руку и подтянул к себе мальца, попытавшегося разжиться часами.
— Пустить, значит… — усмехнулся государев розмысл. — А кто ко мне в карман полез?
Мальчуган прекратил вырываться и, сурово насупившись, пригрозил:
— Пусти, дядя, а то хуже будет.
— Хуже? — удивился Аким. — Этот как же? Поколотишь меня, что ли?
— Я-то — нет, — с угрозой в голосе пообещал мальчуган. — А вот мои соватажники…
Аким удивленно покачал головой. Эвон как… значит, новая ватага на Москве появилась. За последние двадцать лет Москва, как, впрочем, и вся страна, планомерно и неуклонно очищалась от воров и разбойников. Закладываемым на Урале рудникам и шахтам постоянно требовались люди, так что ватаги столичных и придорожных татей старательно вылавливались, имались в железа и скорым маршем отправлялись на Урал. Отчего в Москве и других крупных городах, а также на дорогах и водных путях с каждым годом становилось все спокойнее и спокойнее. Так, Москва, например, уже лет десять как успела забыть о рогатках, коими на ночь перегораживались улицы, и вооруженной страже, ходившей между ними… Нет, совсем, конечно, от ворья избавиться не удалось, но единственной относительно многочисленной и сплоченной корпорацией в Москве остались токмо папертные нищие. Остальные ватаги долго на Москве не жили…
— А ну, пусти мальчонку-то… — угрожающе произнес дюжий мужик, нависая над Акимом.
Государев розмысл усмехнулся:
— А то что будет?
— А вот ужо тогда увидишь… — еще более угрожающе донеслось из-за его спины.
Малец бросил на Акима торжествующий взгляд… почти сразу же сменившийся испуганным. Спереди и сзади от Акима раздалось несколько хлестких ударов, и оба ватажных с легкими всхлипами рухнули на снег. Аким оглянулся. Двое его охранников, что были приставлены ему службой государева постельничего взамен сопровождавших его раньше, но привлекавших излишнее внимание воинов сначала царева холопского, а затем царева кирасирского полка, сноровисто вязали обоих ватажников.
— Вот оно как бывает-то… — эдак слегка извиняясь, сообщил Аким пареньку. Тот вздрогнул, захлопнул разинутый рот и, поняв, что помощи ждать неоткуда, изо всех сил дернул руку, попытавшись освободиться. Но Аким держал крепко. — Ну будет, будет… — примирительно сказал он пареньку, когда тот наконец умаялся вырываться. — Не бойся, ничего с тобой худого не случится. Эвон ты какой тощий. Когда ел-то?
Паренек наконец совсем прекратил вырываться и, тяжело дыша, уставился на Акима.
— Вчерась… — нехотя отозвался он. — А куда это моих ватажных поволокли?
— Да рыночной страже сдадут, — пояснил ему Аким. — А чегой-то у тебя говор эдакий… не московский совсем. Откель будешь-то?
— С Литвы мы… — буркнул мальчуган и тут же испуганно закрыл рукой рот.
Именовать вновь присоединенные западные земли Литвой не разрешалось. Литва она и есть Литва. И ныне эвон существует себе запросто. А то все земли русские, той самой Литвой захваченные. В Киеве эвон и первая русская столица была, и первый русский митрополит сидел. Потому то — Русь. Самая обыкновенная и ничем от той же, скажем, Новгородчины или Смоленщины не отличающаяся. Просто некогда от страны той же Литвой отторгнутая, а ныне — обратно возвернутая…
Но Аким сделал вид, что сей оговорки не заметил.
— С Полоцка, — поправился мальчуган. — От войны бежим, — заученно произнес он.
— От какой такой войны? — удивился Аким. — Она же еще в прошлом годе окончилась. А в Полоцке ее так и вообще вроде как не было.
Мальчонка насупился. Как видно, ранее это заявление срабатывало безотказно. О том, что идет или, ныне, уже победоносно закончилась Польская война, — в народе знали. Но подробности — где стоят войска, какой город взяли, как ноне еще воюют, доносились до страны редко, от случая к случаю. И потому для большинства людей все земли, что западнее Смоленска или Новгорода-Северского, были «под войной».
— А не твое дело.
Аким покачал головой.
— Ну ладно, пойдем со мной.
— Куда?
— Увидишь.
— Не пойду! — заорал парнишка. — Ой, помогите, люди добрыя, ой, тати от отца-матери забирают!
Аким остановился и несколько мгновений смотрел на разорявшегося мальчонку.
— И не стыдно? А ну замолчи, а то велю вот им, — он показал на молодцев, уже передавших задержанных ватажников подоспевшей рыночной страже и теперь снова занявших свое место неподалеку от Акима, — заткнуть тебе в рот твой же онуч и волочь тебя на руках… да еще кверху ногами.
Мальчонка отшатнулся и испуганно покосился на охранников. Они сурово насупили брови, как бы подтверждая, что все исполнят, не помилуют… А Аким произнес уже гораздо ласковей:
— Я ж тебе сказал, что ничего худого с тобой не случится. Пойдем, покормлю хоть.
— И отпустишь?
— Коль захочешь уйти — отпущу, — кивнул головой Аким. — Токмо вот идти тебе куда?
— А найду куда, — упрямо заявил мальчуган.
— А вот и не найдешь, — поддразнил его Аким. — Ватажников-то твоих небось уже городскому капитану-исправнику передали. Он их живо разговорит. Так что еще до вечера всю твою ватагу уже в железа поимают. А кого нет — тот в бега ударится. — Аким сделал паузу и, покачав головой, сообщил мальчонке, на глазах которого от нарисованной перспективы навернулись слезы: — Тут тебе, брат, не Литва…
Мальчонка всхлипнул. Его жизнь ну вот только что разлетелась в мелкие дребезги. Еще час назад он был пусть самым маленьким и забитым, но все же членом сильной и хищной стаи, коя прибегла на Москву, соблазненная рассказами о тех богатствах, которые крутятся на торгах и в посаде этого самого большого города их новой страны. У него был угол, где его ждали кус хлеба и привычная дерюга, на которой он спал. И вот все это, если этот странный споймавший его мужик говорит правду, исчезло без следа…
— Ладно, не реви, — пробурчал Аким, от детских слез у него защемило сердце, — я же сказал, что ничего с тобой не случится, — повторил он уже в третий раз. — Пошли!
Дарья встретила их улыбкой.
— Замерз? — поинтересовалась она у мальчугана, ошеломленно уставившегося на нее. — Ну беги вон к печи, погрейся. А я пока на стол соберу.
Мальчуган недоверчиво покосился на Акима, потом снова перевел взгляд на Дарью и осторожно, бочком, двинулся к печи.
— Па-а-а-апка пришел! — с визгом скатились по лестнице две Акимовы младшенькие. — Ой, а кто это? — защебетали они. — А ты тоже с папкиной мастеровой школы? А ты новенький, да? А ты с приюта бо городской?
Мальчуган лишь ошарашенно вертел головой. Аким вскинул руки.
— Ну-ну, егозы, угомонитесь. Мужики с мороза пришли. Нам по первости отогреться надо, поснидать, а потом уже и начнете пытать…
Обед прошел шумно. Младшенькие все время стреляли глазками в сторону мальчугана и наперебой рассказывали отцу, как ходили «с дядькой» на торг, а на обратном пути зашли к брату в мастерские. И что он подарил им по блестящей цепке о семи звеньях, коими они тут же и похвастались. Аким усмехнулся. Такие обрывки цепок оставались, когда в лавке подгоняли часовую цепочку под конкретного клиента. Брюхи-то у всех разные, кому цепочки еще и надставлять приходится. А мальчуган хлебал молча, но сдержанно, хотя было видно, что есть ему хотелось. Дарья ела с ласковой улыбкой. Она уже привыкла, что муж время от времени приводит домой вот таких невесть откуда взявшихся голодных галчат. Первые из них уже выросли и стали видными мастерами. Свои дома и семьи имеют. Иногда по старой памяти в гости заглядывают…
А началось все тогда, когда одной вьюжной зимней ночью Бог забрал у них первенца. Он в лихоманке за три дня сгорел. Вот такого ж возраста был, родимый… может, чуток постарше…
Всю вторую половину дня мальчуган провел, косясь на дверь и ворота. Дарьюшка накормила его так, что у него пузо раздулось, будто ротный барабан, а потом отправила на двор — «отрабатывать», велев собрать нарубленные одним из охранников, кои, когда Аким торчал дома, частенько помогали Дарье по хозяйству, дрова и сложить в поленницу. А потом еще накормила киселем из брусники, вместе с младшими дочерьми, кои совсем мальца загнобили своим щебетанием…
Уже поздним-поздним вечером, когда весь дом уснул, а Аким сидел у себя в кабинете, на лесенке, ведущей на верхний этаж его дома, послышались осторожные шаги. Аким оторвался от чертежей, над которыми работал, и прислушался. Шаги проследовали до входной двери, затем она скрипнула, приоткрываясь, и несколько мгновений более никаких звуков не было. А потом дверь беззвучно закрылась. Только лишь дрогнувшее пламя свечи показало, что сквозняк, коий образовался из-за открытой двери, исчез. Аким продолжал ждать. Спустя несколько мгновений неплотно прикрытая дверь его кабинета тихонько распахнулась, и на пороге появился давешний мальчуган.
— Что, — усмехнулся Аким, — решил не убегать?
Мальчуган окинул его сумрачным взглядом и нехотя произнес:
— Покамест — да. — И после короткой паузы спросил: — А чего там девчонки… кхм, ну… это… баяли про мастеровую школу?
— А вот завтра и увидишь, — пообещал ему Аким. — А зовут-то тебя как?
— Акакием, — солидно отозвался мальчуган…

До Цны Аким добрался уже после Крещения. На канале в такие морозы работы не велись, поэтому Аким отыскал Потапа Микушкина, главу недавно образованной розмысловой избы обустройства плотин и путей водных, не в главной конторе, а на каменном карьере. Потап самозабвенно ругался со старшим бригадиром, поляком.
— А я тебе, пан Гонсевский, говорю…
— Пся крев…
— И неча тут ругаться!
— Но, матка боска, пан Микушкин, уж не хочешь ли ты сказать…
— Да, мать моя Богородица Пресвятая, вот уж непонятливый какой…
Аким, выбравшийся из возка еще у крайних изб поселка, занимаемого пленными поляками, кои и работали на постройке канала, и тихонько подошедший к ругающимся, некоторое время стоял, прислушиваясь к мастерским пассажам на русском и польском языках, а затем громко кашлянул. Спорщики оглянулись… и тут же попытались втянуть его в свой спор:
— О-о, пан государев розмысл, вот послушайте, пан Микушкин говорит…
— Ты представляешь, Аким, этот…
— Все-все-все, — вскинул руки Аким, — будет. Не трещите, будто бабы на базаре. Пошли в избу, там все и скажете. А то эвон уже раскраснелись, будто петухи. Еще чуток, и носами клеваться зачнете.
Спорщики посмотрели друг на друга и… расхохотались. Януш Гонсевский был из первой партии пленных, коих взяли во время первого сражения царева войска под командой генерал-воеводы князя Скопина-Шуйского с королем Речи Посполитой Владиславом в первый год войны. Из тех пленных на стройке никого почитай уже не осталось. Местные мужики, кои работали на стройке канала, придумали хитрый способ обзаводиться видными зятьями-поляками. Дело в том, что созванный перед войной Земский собор едва ли не единодушно постановил, что православный подданный русского царя холопом быть не может. Ну да таковых на Руси, в отличие от той же Речи Посполитой, к тому времени не так уж много и осталось-то. С тех пор как царь, начав военную реформу, дал вольную холопам своего холопьего полка, да еще и записал их в дети боярские, заявив, что-де желает, дабы ему служили по воле и долгу, а не по неволе да закупу, иметь холопов на Руси стало как-то… ну не шибко правильно, что ли. Даже в боярских домах, где они всегда пребывали в избытке, от них начали потихоньку избавляться. Большая часть из желания угодить царю, а некоторые даже и просто разделяя его взгляды… Вернее, не то чтобы избавляться, а опять же по примеру царя переводить дворню в разряд домашних слуг, публично разорвав или пожгя закупные грамоты и начав платить какое-никакое, а жалованье. Правда, по большей части малое, чисто чтобы было… кто по копейке в месяц получал, а кто и по деньге. Но бывших холопов больше волновало то, не станут ли их гнать со дворов, где они уже прижились. И когда выяснилось, что — нет, никто их гнать из обжитого места не собирается, их это очень даже устроило… Так что холопьев как таковых к началу Польской войны держали только самые упертые из бояр. Да и то не по скудности, а более в пику царю, потому как делать что-либо иное супротив государя никто не рисковал. Государь правил жестко, ну да чья кровь-то…
Так вот, крестьяне, коих также работало на строительстве канала великое множество, начали уговариваться с поляками и приводить к ним батюшек, кои шустро перекрещивали поляков в православие, да тут же и быстро оженивали новоиспеченных православных с их православными невестами. После чего новоиспеченный тесть являлся к начальнику строительства и, кивая на установление Земского собора, просил… а когда и даже требовал (эвон как крестьяне-то волю взяли) отпустить его зятя и православного поданного русского царя домой «на жилое», потому как община отрядила в посошную рать на строительство канала с его двора токмо его одного.
Впрочем, в целом таковых было не шибко много. А человек шесть-семь даже уже и прибежали обратно, спасаясь от «отцова» пригляда и жениной тяжелой руки. И рассказывая хохочущим над ними соотечественникам, что у русских-де бабы сами мужиков бьют, когда те им поперек натуры становятся…
Большая же часть поляков, а также немцев и литовцев из тех сорока пяти тысяч, что попали в плен, покамест держались своей веры и ожидали, когда же их король окончательно расплатится с царем и они согласно договору смогут отправиться по домам… Ну или переселиться куда в другое место огромной Руси, кое сами выберут. Потап сказывал, что и таких уже среди пленных оказалось немало…
— Ну сказывайте, о чем спор, — велел Аким, когда они, войдя в избу и раздевшись, уселись за стол, на котором стоял самовар с горячим сбитнем.
— Вот пан Микушкин, пан государев розмысл, требует, чтобы мы делали работы, кои планами строительства никак не предусмотрены.
Аким развернулся к Потапу.
— Да, — упрямо набычив голову, кивнул тот, — требую. Потому как ежели по энтим самым планам все творить, летом, по малой воде, по каналу суда ходить не смогут.
— Почему это? — удивился Аким.
Проект канала составляли опытные голландские инженеры, кои считались лучшими строителями каналов в мире. Сейчас, на зиму, когда работы на канале были приостановлены и работники занимались только заготовкой материалов — камня, леса и остального, голландцы перебрались в Великий Новгород, где имелась обширная Немецкая слобода, а Потап остался, так сказать, на хозяйстве. Где, поди ты, решил посвоевольничать.
— Да потому, — огрызнулся Потап. — Потому как тут у нас не ихние Соединенные провинции. Был я там, видел… У них-то страна будто стол ровная. Да и почитай треть ея ниже моря лежит. Оне каналы не копают, а насыпают . Так и мыслить привыкли. Вот и ошиблись малешко. Ежели канал так, как они нарисовали, рыть — то по малой воде в ем и лодка малая начнет дно скрести, не говоря уж о торговых лодьях!
— А ну, покажи чертеж, — распорядился Аким.
Потап встал, подошел к стоявшему в углу шкапу и распахнул заскрипевшие дверцы. Достав папку с чертежами, он разложил их на столе.
— Эвон гляди — вода отсель самотеком пойдет, и вот досюда все нормально будет. А вот тут перелом большой. И потому вот здеся, как паводок пройдет, глубина всего-то с поларшина будет. И вот отсель и досель по малой воде большей глубины — никак не получится. Хоть ты тресни!
Аким некоторое время молча рассматривал лежащие на столе чертежи. Он, конечно, в каналах разбирался не шибко, но чертежи читал умело. По всему выходило, что Потап прав.
— Касселю о сем баял?
Голландец Ян Кассель был главным руководителем стройки.
— Баял, — помрачнел Потап.
— И что он говорит? — поинтересовался Аким.
— Лается, — угрюмо отозвался Потап. — Говорит, что того, о чем я баю, быть не может. Что его чертеж верный и ничего более делать не надобно.
— Лается, значит… — задумчиво произнес Аким. — Ну-ну… а знаешь что, дай-ка мне чистый лист и перо.
Потап сходил до шкапа и принес оттуда чернильницу, песочницу, заточенное гусиное перо и чистый лист бумаги. Аким взял перо, пододвинул к себе лист и быстро написал что-то. Затем достал из мешочка на поясе свою личную печать, подышал на нее и приложил к листу. А потом насыпал из песочницы мелкого песку и промокнул чернила.
— Вот. — Он протянул Потапу лист. — Завтрева пошлешь гонца в Новгород к Касселю.
Потап принял лист, покосился на Акима и, решив, что, поскольку тот протянул ему письмо незапечатанным, следовательно, его можно прочитать, приник к листу взглядом. И спустя минуту расплылся в улыбке.
— Ну спасибо, Аким, ну благодарствую.
— Что там? — поинтересовался пан Гонсевский.
— А то, — злорадно сообщил ему Потап, — что ежели все окажется так, как я сказал, то все работы по исправлению будут производиться за счет выплат, что положены твоему Касселю. Вот так-то…
— Ну… не такой уж он и мой, — глубокомысленно заявил поляк.
И все сидящие за столом расхохотались.

До Верхотурских заводов Аким добрался уже в начале апреля. Где-то уже вовсю звенела капель, текли ручьи, и земля выставляла на свет божий свою черную спинку, покамест еще не покрывшуюся свежей зеленой шерсткой, а здесь еще стояли такие морозы, что по ночам трещали деревья.
Начальник пороховой розмысловой избы Ерофей Подлящин встретил его с крайне довольным видом.
Аким усмехнулся:
— Никак сумел?
— А то ж! — отозвался Ерофей и удовлетворенно улыбнулся.
Еще три года назад государь велел пороховых дел розмыслам измыслить, как сделать так, чтобы весь порох, коий из государевых пороховых мельниц выходил, как можно более одинаков был. А то уж больно шибко одна партия от другой отличалась. Иной раз разброс чуть не в три деления мерной линейки выходил! А сие означало, что ружья надобно было снаряжать навеской пороха, рассчитанной на самый сильный заряд, дабы, ежели он таким окажется, не допустить разрыва ствола. И ежели порох оказывался хуже, как чаще всего и случалось, — то и ружье било также хуже, ближе и слабее. Так что прицельная стрельба до того момента, как стрельцы приноровятся к этому пороху, оказывалась практически невозможной…
— Пойдем, — потянул его за собой Ерофей, — успеешь еще свою дуру громоздкую посмотреть.
Аким усмехнулся и двинулся за Ерофеем. И действительно, успеет…
Спытанная изба пороховых розмыслов располагалась за дальним оврагом. Аким с Ерофеем подъехали к ней на заводских розвальнях.
— Вот, — гордо произнес Ерофей, когда они вошли, — вот, гляди. Семь разных пробных заводов сделали. С трех селитерных обозов. И уголь тоже с разных порубок. А разница всего в полделения.
Аким уважительно покачал головой. Что и говорить — молодцы…
Тут в дальнем конце спытанной избы что-то грохнуло, и оттуда повалил едкий дым.
Ерофей подпрыгнул и кинулся туда.
— Дёмка! — послышался из-за клубов дыма его разъяренный голос. — А вот я тебя ужо, шельмец! Сколько раз говорено — брось свои глупые придумки!
Аким покачал головой и двинулся в ту же сторону. Ох, Ерофей, ну сколько раз говорено и им, и государем — розмыслы для того и надобны, чтобы всякие глупые придумки… ну или каковые кажутся  глупыми, спытывать и чего полезное в них отыскивать.
— Ну что тут у вас? — потирая слезящиеся глаза, спросил он.
— Да Дёмка, — сердито кашляя, досадливо пояснил Ерофей, — розмысл мой младший. У нас же тут китайска бумагоделательна мельница устроена. Так вот среди тех китайцев, что на ней работают, отыскался один искусник, коий всякие потехи огненные делать горазд. Вот с им Дёмка-то и задружился. А тот его своими россказнями совсем с толку сбил. Дёмке в голову втемяшилось, что те огненные потехи, кои в небесах лепо взрываются, можно так приспособить, чтобы они не в небесах, а во вражьих рядах взрывались и врагов побивали… Нет, ну придумал же глупость какую!
— И ничего не глупость! — упрямо проворчал парень. — И вообще, у меня нонича почти получилось нужную пороховую смесь подобрать…
— А я тебе говорю — глупость! — снова взъярился Ерофей. — И ежели старший тебе…
— А давно сим занимаешься? — прервав начальника пороховой розмысловой избы, поинтересовался Аким.
Паренек окинул его настороженным взглядом. А Ерофей, мгновенно переменив настрой, кинулся выгораживать подчиненного:
— Да нет. Это он так, балуется слегка. А так он все время над государевым делом трудится. Уголь спытывал разного обжигу…
— А знаешь что, Ерофей, — задумчиво произнес Аким, — а ослобони-ка его ото всех иных дел. Пущай он эти свои огненные потехи попытается до ума довести. Авось что и выйдет из этого путное.
Ерофей вытаращил глаза:
— Да… как же это?
— Ну так ведь с государевым заказом ты вроде как справился? Ничего такого срочного более нет. Так пусть парень и повозится… К тому же я там вам новую вещь привез. Мелкоскоп называется. В стекольной розмысловой избе придумали. У их наконец-то начали стекла увеличительные добро получаться. Так что теперь они и за такие вот штуки принялись. — Он доверительно наклонился к пороховым розмыслам. — Дюже забавная штука. Когда стальной излом под сей прибор подносишь, то кажется, будто с горы на землю смотришь — вместо мелкой зерни скалы да горы видятся…
Молодой экспериментатор тут же встрепенулся:
— А где он? Мне бы уголь березовый в него глянуть…
— Цыц, Дёмка! — оборвал его Ерофей. — Не лезь поперед батьки… сперва сам этот мелкоскоп спытаю, а потом уж посмотрю, кого к ему допустить, понятно?
До своей, по выражению Ерофея, «громоздкой дуры», в первую очередь из-за которой он и ехал сюда, в цареву Уральскую вотчину, Аким добрался только через два часа. Ему пришлось распаковать и собрать этот самый мелкоскоп, а потом еще и учить Ерофея, а также прилипшего к нему Дёмку, да и подтянувшихся к ним со своих рабочих мест еще двоих пороховых розмыслов, как устанавливать линзу, как настраивать зеркальце и как двигать винтом вторую, более мелкую линзу, в кою и надобно было смотреть. Впрочем, как он и думал, от такой затяжки ничего недоброго не случилось. Трое розмыслов под руководством Иринея Акинфиевича, коего, несмотря на то что этому розмыслу исполнилось всего-то двадцать семь годов, все вокруг именовали именно так, спокойно дожидались его в своем сарае. О том, что государев розмысл прибыл в цареву Уральскую вотчину, известно стало еще неделю назад. Так что часом больше, часом меньше…
— Здравия тебе, государев розмысл, — степенно поприветствовал его Ириней Акинфиевич.
— И тебе не хворать, Ириней Акинфиевич, — так же степенно отозвался Аким. — Ну показывай, чем порадуешь…
Ириней Акинфиевич развернулся и кивком указал на громоздкий агрегат. Аким несколько мгновений рассматривал неуклюжее сооружение, а затем медленно обошел его по кругу.
— Значит, вот она какова…
Ириней Акинфиевич степенно кивнул.
— Запускали уже?
— Шашнадцать раз, — коротко сообщил Ириней Акинфиевич.
Аким удивленно вскинул брови. Эх ты… вон оно, значит, как… а он-то думал…
— И как?
— На первый раз эвон, где шов заварен, пар прорвался и Гаврше всю левую сторону обварило. На второй — эвон тот клапан вырвало, — начал степенно перечислять Ириней Акинфиевич. Он вообще, несмотря на возраст, все делал степенно. Потому-то его так все и кликали…
Аким выслушал доклад с нахмуренным лицом.
— Значит… не работает покамест?
— Почему не работает? — удивился Ириней Акинфиевич. — Работает. Я же сказал — на последний, шашнадцатый раз ажно двадцать восемь минут проработала, прежде чем вот энтот золотник сорвало. Мы сюда валки притащили и через шкив ремнями к оси присоединили, так она за это время столько жести вытянула, что на водяном приводе и за час не сделаешь. Просто… ну думать надобно. И вообще… — Ириней Акинфиевич прошелся вдоль своей машины и похлопал ее по черному железному боку. — Не совсем так ее ладить надо было. Котел, в коем пар образуется, надобно…
Аким молча слушал пояснения и терзался тем, что уже сообщил государю, что тот самый механизм, коий они так долго обсуждали, совсем-де почти готов. А тут выясняется, что до того, как он готов будет, еще столько сделать надобно…
— Ладно, — прервал он степенные объяснения Иринея Акинфиевича. — Ну а сейчас-то он как? Все исправно? Показать его работу вы мне сможете?
— Сможем, — все так же степенно отозвался Ириней Акинфиевич, — токмо лучше завтра. Покамест у ей пар до той силы дойдет, чтобы поршень двинуть смог, ее часа два топить надобно…
Испытания нового парового привода начались ближе к полудню. Пока прогрели агрегат, пока натаскали из проруби и залили в бак воду (а как же — в баке ее не оставишь при таких морозах-то, враз бак разорвет), пока вода в баке нагрелась, прошло почти четыре часа. Наконец Ириней Акинфиевич, все это время с эдаким колдовским видом обихаживавший постепенно оживающий агрегат, степенно кивнул и повернулся к Акиму, положив руку на какой-то массивный рычаг. Аким внезапно вспотел. Неужто… Он сглотнул, снял шапку, вытер выступивший на лбу пот и махнул рукой. Ириней Акинфиевич навалился на рычаг, раздалось шипение, затем глухой удар, и… ничего не произошло. Массивное колесо с кривым рычагом, прикрепленным к ободу, коий другим концом был шарнирно прикреплен к рычагу, выходящему из цилиндра, дернулось и осталось на месте. Тут с Иринея Акинфиевича внезапно слетела вся его степенность, и он, резким движением вернув рычаг в прежнее положение, громко выругался:
— Николка, кто маховик в таком положении остановил, бурундей ты эдакий?!
— Виноват! — Из-за механизма выскочил другой розмысл, с массивной кувалдой, и с размаху засадил по одной из толстых спиц маховика, а затем еще раз и еще.
Маховик чуть стронулся, но тут же вновь остановился.
— Готово, Ириней Акинфиевич! — радостно проорал розмысл, снова исчезая где-то за машиной.
Ириней Акинфиевич мрачно, не встречаясь глазами с Акимом, кивнул и, напрягшись, снова дернул за тот же рычаг. Опять послышалось шипение врывающегося в цилиндр пара, удар… и массивный маховик медленно начал проворачиваться. Он сделал один оборот, другой, с каждым разом его скорость все более и более нарастала, а сарай заполнялся клубами пара.
— Пошла, родимая, — выдохнул Ириней Акинфиевич, — пошла.
А Аким стоял и смотрел, как впервые человек сам, силою, так сказать, токмо лишь собственной мысли, научился приводить в движение мертвое железо…
Ночью Аким долго лежал без сна, а перед его глазами вставали картины того, как из глубоких рудников, влекомые механизмами, текут наружу рудничные воды, как тяжелые молоты, коих на царевых заводов были многие десятки, допрежь замиравшие, едва лед сковывал заводские пруды и питающие их ручьи, продолжают стучать и стучать, как горят жаркие печи, в коих тух огонь, как только останавливались приводившие в действие их могучие меха водяные колеса… И это было прекрасно! Потому что наступало новое время. Время, в каковое разум человеческий, а не силы природные будет определять, чему и как быть. И потому будущее людей виделось ему величественным и прекрасным…

7

Грабеж Польши принес более шестидесяти миллионов рублей только весовым серебром и золотом.
К планированию сего действа я подошел со всем тщанием. К августу я практически ограбил приказы, государевы мытни и остальные государственные структуры, вызвав к себе в Сандомир более половины всех наличных дьяков. Там им в течение двух недель ставилась точная и скрупулезная, со всеми моими: «Понял? А теперь повтори, что понял. А теперь напиши, что понял», задача. А восьмого сентября, в день великой Куликовской битвы, в покоренной Варшаве был дан прием и бал для всех офицеров чином выше капитана, а также для наиболее отличившихся лейтенантов. Присутствовало почти семь тысяч человек. Три тысячи блестящих русских офицеров и около четырех тысяч поляков из самых благородных семей… вернее, по большей части полячек. Мужская половина благородных семей была крайне немногочисленна, поскольку в большей своей части либо полегла на полях сражений, либо месила грязь и таскала землю в верховьях Цны, либо околачивалась у короля в Кракове… То есть на самом деле это был не один бал, так как помещения, в коем можно было бы собрать такую тучу народу, в Варшаве просто не было, а целая серия балов в самых престижных дворцах и замках польской столицы…
А на следующий день все прибывшие на бал офицеры были вывезены в лагерь под Варшавой, где им в обстановке строжайшей секретности была поставлена задача на ближайшие полгода. Во-первых, я объявил, что войска, ранее стоявшие гарнизонами только в крупных городах, отныне будут размещены и в иных, более мелких, чтобы взять под свой контроль все захваченные воеводства до самого последнего староства. Во-вторых, всем назначенным начальниками гарнизонов господам офицерам предписывалось озаботиться наведением на подконтрольных территориях доброго порядка, приняв меры к поиманию в железа имеющихся на подведомственной территории разбойников и воров. В-третьих, под предлогом сего им дозволялось входить в дома, трактиры, монастыри и костелы в целях розыска упомянутых лиц и удостоверения того, что в сих местах все в порядке. В-четвертых, во время производства сих действий строжайше предписывалось соблюдать вежество, вести себя с достоинством, русскому воину подобающим, и соблюдать все правила, как то: в костелах шапки снимать, в женские покои без стука не входить, над не противоборствующими гражданскими и духовными лицами никакого, ни словесного, ни действием, насилия не чинить. В-пятых, во время сих действий самим, а также с помощью присланных дьяков и особливо подобранных нижних чинов примечать всякие ценности и дорогую утварь, в сих местах имеющиеся, но делать сие скромно, не выдавая своего интереса. А обо всем замеченном после прибытия в казармы докладывать присланным дьякам, кои будут заносить сие в особливые списки.
В-шестых, обо всем этом соблюдать строгую тайну. Разговоров об этом не вести, а буде таковые начнутся промежду нижних чинов, немедленно сии пресекать, вплоть до применения телесных наказаний. Особливо обращая внимание на то, чтобы даже тени таковых разговоров не возникало в присутствии слуг и помощников из местного населения, кои будут так или иначе принимать участие в размещении войск. Стоять на том, что все действия вызваны токмо лишь заботой о наведении порядка. В-седьмых, внимание сие уделить: монастырям — всем, костелам городским — не менее половины, и самым богатым, а сельские оставить без внимания, кроме тех, чье убранство шибко уж богатством глаза режет, буде таковые окажутся. Магнатерии и шляхте — домам и поместьям самым богатым, но не более чем четвертой части. Торговцам и цеховым людям — опять же не более четверти от общего числа и тако же самым богатым. Остальным мещанам и иным поселенцам — не более каждого десятого, ежели обнаружатся таковые, живущие в большом достатке, но не вошедшие в число уже упомянутых сословий. Сии доли уменьшать возможно, увеличивать же строго воспрещается. В-восьмых, после окончания составления списков вместе с приданными дьяками разработать планы по изыманию всего в них упомянутого, где указать, с каких мест и какими силами начать и далее каким образом и за сколько времени сие действие осуществлять. Дабы за первые два дни поимать наибольшее количество всякого ценного. А тако же что предпринять, буде народ в возмущение придет, дабы до прямого бунта дело не довести. В-девятых, немедля по получении царева указа о сих действиях объявляющего, приступить к действию, кое проводить опять же со сколь возможным вежеством, одновременно организовав оглашение указа и развешивание грамот с ним на видных местах. Соблюдение чего будет впоследствии непременно проверено специально назначенными царскими прокурорами. В-десятых, по окончании организовать отправление собранного с дьяками и охраной по указанному маршруту…
Задача сия ставилась три дня, за кои каждому из офицеров была предоставлена возможность задать царю любой касаемый этого вопрос. Впрочем, особых вопросов не возникло. Грабеж захваченных земель в эти времена был привычен, так что самой распространенной реакцией было удивление столь скрупулезным подходом. И… робкий вопрос — а нам? Потому как во время только что закончившейся войны грабить было строго воспрещено. И лиц, застигнутых за сим, велено было вешать без всякого снисхождения к их прежним подвигам… На этот вопрос я ответствовал, что никто не останется без поощрения. Мол, во многом для раздачи войскам все и собирается. А насчет того, почему грабежу подвергаются не все, пояснил, что одно дело, когда грабеж идет сразу, пока победные войска разгорячены штурмом, а проигравшие в панике, и совсем другое — вот так. Сейчас, ежели грабить всех, — бунт неминуем. Чего нам не надобно. К тому же с самых богатых, коих всегда не более четверти, взять можно раз в сто раз более, чем с остальных трех четвертей. Так что их и грабить особливого смысла не имеет. К тому же в этом случае остальные три четверти не присоединятся к этой четверти, а наоборот, будут улюлюкать и злорадствовать. Если еще и нам же не помогать. С тем офицеры и прикомандированные к ним дьяки и разъехались…
Царев указ, в коем возглашалось, что вину за притеснения и тяготы, кои привели войну на эти земли, царь возлагает на тех, кто наиболее на сем наживался, а именно — на торговцев, неправедных церковных слуг, возбуждавших ненависть противу христиан иной традиции, и вообще всех, кои за все время неправедных и противных учению Христову о любви и сердечном согласии действах большие капиталы заимел, появился через четыре с половиной месяца. Уж за этот-то срок все подготовительные мероприятия всяко должны были быть закончены… Так вот, указанные в нем лица подвергались особливой каре, заключающейся в том, что все то, что было-де неправдой нажито, изымалось. В домах, мастерских, тавернах велено было не трогать вещей носильных и не оставлять проживающих совсем уж без утвари и прибору, дабы каждый мог пищу принимать, но не более чем по одной вещи на каждого и лишь те, что из дерева, глины и простого металлу сделанные. В костелах и монастырях — также не лишать насельников носимого и утвари, а тако же иного всякого, для богослужения потребного, однако лишь из дерева, глины и простых металлов сделанных. Ибо непотребно церкви в годину бедствий народа, в кои она сама сей народ ввергла, драгоценной утварью и богатым облачением щеголяти…
Операция прошла не без эксцессов, но в целом нормально. К сему моменту все ценное действительно было запримечено, учтено и даже перепроверено. Собраны сведения о возможных ухоронах, и… развеяны опасения. Когда в монастырях, домах и костелах в первый раз появились вооруженные команды, после их ухода жители и ксендзы, перекрестясь, принялись было прятать все самое ценное от греха подальше. Однако проходил день, другой, затем неделя, а ничего худого не приключалось. Лазать же в ухоронки всякий раз, как появлялась необходимость достать деньги или еще что нужное, было неудобно. И шкатулки с серебром вновь извлекались на свет божий. Так что к тому моменту, как началась акция по изъятию, большинство ценностей вновь вернулось на свои законные места. А к ухоронкам были протоптаны буквально тропы. Да и если даже и нет, дьяки не так просто торчали у меня в Сандомире две недели. За это время молодцы из Митрофановой службы изрядно поднатаскали их насчет разных хитростей по поводу укрытия ценного, и большинство схороненного дьякам удалось отыскать. Причем вся злость по этому поводу опять же падала на дьяков, кои должны были исчезнуть сразу же по окончании акции. Военные же, получилось, были как бы и не слишком при чем, вроде как всего лишь повиновались приказу. Что также, по моему мнению, должно было способствовать снижению напряжения между остающейся армией и местным населением. Да и сами капитаны и лейтенанты просто на уши вставали, стараясь исполнить приказ и в то же время не довести дело до бунта. Так, когда дьяк изъял из одного из костелов трехпудовую серебряную крестильную чашу, капитан обеспечивающей его действия роты презентовал брызгающему слюной ксендзу взамен нее новенький медный котел такого же размера, который он заранее заказал у также подвергнувшегося изъятиям местного цехового старосты, а потом просто изъял его и доставил в костел. И иных придумок было немало.
Караваны собранных ценностей тут же были отправлены в Смоленск, где была произведена предварительная сортировка. Золотые и серебряные монеты были напрямую направлены частью обратно в Киев, Минск и Варшаву для обеспечения выплаты содержания армии, а большей частью в Белоозеро, в казну. Утварь и посуда, наиболее искусно исполненные, итальянской, французской, испанской, чешской, голландской, английской и немецкой работы, ну и наиболее удачные из польской, отправились в кремлевскую сокровищницу, для последующего использования по прямому назначению либо дипломатических подарков, а та же, что попроще, коей оказалось множество, — на переплавку. Часть церковной утвари, кою можно было использовать без передела и удаления неподобающих православию символов, была передана церкви, а остальное — на переплавку. Вылущенные из предназначенной на переплавку утвари драгоценные камни также ушли в кремлевскую сокровищницу.
Европа вздрогнула… от восхищения! Так ограбить страну и при этом избежать массового бунта… да-а-а, такое еще никому не удавалось. Впрочем, совсем избежать волнений не удалось. Но, к моему удивлению, направлены они в подавляющем большинстве были отнюдь не против моих войск. Во Львове, Галиче, Тарнополе, Остроге, Луцке и еще десятке городов, которые по Сандомирскому договору уже относились к моим землям и в коих никакого изъятия не было (на хрен грабить собственных подданных-то?), взволновалось местное население. И под предлогом того, что у них-де тоже имеются эти «разжигатели войны», принялось грабить богатых и разорять костелы. Но я предполагал, что в период проведения этой операции вероятность возникновения проблем резко возрастет на всей оккупированной территории, а не только там, где она будет проводиться. Поэтому всем начальникам гарнизонов в присоединенных областях были разосланы приказы не допустить волнений, выступившим разъяснять, что они-де живут ныне уже в ином государстве, где за бунты наказание куда как строго, а буде не поймут — не останавливаться для наведения порядка ни перед какими мерами. Что и было сделано. Все волнения практически мгновенно сошли на нет. На участвовавших в бунте, коих удалось установить, был наложен штраф, около тысячи зачинщиков были выпороты, около десятка наиболее упорствующих — повешены, разграбленное — конфисковано в государеву казну, а возле подвергнувшихся грабежу и насилию домов и костелов выставлены «во избежание» караулы. В польских же и литовских землях отчего-то прошел слух, что-де сами москали до сего додуматься не могли. И что во всем этом виноваты проклятые евреи. Вот уж многострадальное племя… После чего пришлось разбираться и с попытками еврейских погромов.
Но мало-помалу все успокоилось. К концу года даже удалось собрать кое-какие налоги с польских и теперь совсем уже куцых литовских земель, расположенных к северу и западу от Вильно, в коих, как хоть и не вошедших в мое государство, но все же считающихся православными, никакого ограбления не было (только в рамках нескольких попыток еврейских погромов). А с тех земель, что по договору вошли в состав России, — и того более. Быстрая и жесткая реакция на попытки самостийных разборок с «разжигателями войны» послужила неплохим уроком для населения, которое быстро почувствовало, что оно живет уже в совсем другой  стране. Так что налоги были собраны аккуратно. Ну и пребывание на этих территориях стотысячной армии, коей регулярно выдавалось жалованье, также не могло не оживить денежное обращение. Кроме того, за первые два военных года образовался и установился новый маршрут транспортировки хлеба по Днепру и Дону, а затем через несколько коротких рокадных путей, построенных по большей части пленными поляками, по Неману и Западной Двине, а далее морем по Балтике в северогерманские города, а также в Швецию, Данию и Соединенные провинции. Причем, к моей вящей радости, на организацию сих маршрутов я не потратил не то что ни копейки, а и даже ни минуты времени. Все сделали сами купцы. Вернее, нет, минут пять я все-таки потратил, подписав два распоряжения — о своем согласии войти во вновь созданное товариство и о выделении ему на год тридцати пяти тысяч имеющихся на тот момент в наличии пленных, с необходимой охраной… В состав этого товариства вошли не только купцы из «гостевой сотни», но еще и несколько дюжин рангом поменее. Так что мои купцы меня очень порадовали. Похоже, мозги у них заработали в нужном мне направлении… Так вот, новое товариство реализовало в тысяча шестьсот тридцать восьмом году около ста тысяч ластов хлеба по цене около ста двадцати рублей за ласт. Что принесло в мой личный (ну ладно, пусть государственный) карман еще около шести миллионов рублей. Но купцы тоже внакладе не остались. Разница между ценой хлеба на внутреннем и на внешнем рынках составляла на тот момент более семи раз. Что, с учетом всех затрат, принесло им не менее чем четырехкратную прибыль. Так что в этом году деньги просто размножались!
Впрочем, начавшаяся реализация моих планов по массовому производству тушенки должна была скоро изрядно сократить этот поток зерна. Ибо оно непременно окажется востребовано на внутреннем рынке. Одним сеном нужного количества говядины не выкормишь. Но ничего, пока производство тушенки наберет темп — лет шесть у них есть. Пусть купчишки слегка жирком обрастут. А там уж и на что другое переключатся. Эвон какую мобильность мышления показали — и тогда сдюжат.
Мне же лично проект тушенки (делаться-то она должна была на моих собственных заводах) должен был на пике приносить, по расчетам, миллионов по десять-двенадцать в год. Ну а когда спадет первоначальный ажиотаж, стабилизироваться на уровне все тех же четырех-пяти миллионов. И держаться где-то на таком уровне лет десять-пятнадцать. Пока наконец в других государствах не отработают (ну или не украдут у меня) технологию и не начнут собственное производство… Но при этом в карманах крестьян должно было за это время оседать миллионов по двенадцать ежегодно, что должно было дать прирост среднегодового дохода на один двор в размере одного-полутора рублей дополнительно. И где-то половину его я планировал опять же вернуть в казну путем повышения подушной подати копеек до семидесяти пяти, а то и до рубля. Поднимать уровень благосостояния населения страны, а особенно крестьянства, было необходимо, но не шибко резко. Иначе мои перспективные планы по развитию промышленности пойдут псу под хвост из-за отсутствия свободных рабочих рук. А платить рабочим зарплату, коя сделает труд на заводе более привлекательным, чем крестьянствование, — пока тоже не выход. Потому как это резко повысит себестоимость продукции и соответственно конечную цену товара. Я-то ведь знаю, как англичане обскакали (ну или скоро обскачут) голландцев со своим сукном-то. Об этом в любой толковой бизнес-школе рассказывают. Просто голландцы — платили, а лаймы — вешали. Голландцам приходилось нанимать рабочих, а англичане, устроив у себя знаменитое огораживание, согнавшее с земли сотни тысяч, а то и миллионы крестьян, приняли жесточайшие законы против бродяжничества, просто вынудив выгнанных из своих домов людей идти на фабрики и работать не то что за гроши, но просто за еду и место в рабочей казарме…
Впрочем, я надеялся еще и на уже куда более высокий уровень механизации производства, который непременно должен был в скором будущем еще сильнее повыситься. Все страны в конце двадцатого — начале двадцать первого века были вынуждены либо переносить производство в Азию, по месту наличия дешевой рабочей силы, либо завозить гастарбайтеров… кроме Японии. Она вполне свободно обходилась без этого, используя вместо гастарбайтеров роботов. Ну вот и я собирался двинуться их путем. Тем более Аким докладывал, что в Верхотурье заработал прототип паровой машины. Он вообще вернулся оттуда полный каких-то нереальных надежд… ну типа тех, что испытывали в восемнадцатом веке Вольтер и Дидро (а в девятнадцатом — народовольцы) в отношении народного просвещения, а советские интеллигенты в конце двадцатого — в отношении демократии. Я же давно вывел для себя, что на самом деле ключевыми факторами развития любого бизнеса являются два — уровень используемых технологий и качество управления. А все остальное, может, и важно, но вторично. И вот эти-то факторы я собирался развивать изо всех сил…
Так вот, мне пришлось слегка притушить энтузиазм Акима насчет непременного и близкого светлого будущего человечества и повелеть сосредоточиться на доведении прототипа до ума. То есть до того момента, когда эксплуатация паровой машины в виде источника энергии будет обходиться в годовом исчислении выгодней, чем водяного привода. Причем первый образец, а также еще пару таковых, после того как они будут построены, я велел не разбирать ни в коем случае. Потом в музей поместим…
А первого января из Москвы, куда я отбыл, убедившись, что в Польше все успокоилось и вероятность бунта практически сошла на нет, было объявлено по армии о жалованной царем награде. Каждый рядовой получал по десять рублев. И далее все шло по нарастающей. Капитану уже выдавалось сто. Полковнику пятьсот. А генералу-воеводе князю Скопину-Шуйскому жаловано было аж десять тысяч. Кроме того, офицерам рекомендовалось из выделенных сумм кого-то из наиболее отличившихся поощрить и самостоятельно… Но также было объявлено, что сии жалованные деньги будут вручены лишь после вывода войска на места постоянной дислокации. Еще более оживлять денежное обращение в Польше и Литве я не собирался…
По весне был аннулирован чрезвычайный военный налог, введенный на время войны. А также развернуты работы по строительству новых мощных крепостей и широкой перестройке старых по новым южным и западным границам страны. Всего было решено перестроить и наново возвести пятнадцать крепостей. Каменец, Журавно, Галич и три новых по Днестру — на юге, Львов, Белз, Брест-Литовский, Гродно и пять новых — на западе. Все восемь новых крепостей планировались в первую очередь как военные городки, в коих и будут в основном стоять гарнизонами защищающие новые границы войска и обучаться пополнение. Там же разместилось и восемь полков крепостной артиллерии, а еще два были розданы по ротам в перестраиваемые старые крепости. Причем я планировал, что в новые крепости будет в основном призываться пополнение из старых земель страны, а новики и охочие люди с новых земель будут отправляться в военные городки в старые губернии. По моему разумению, требовалось как можно быстрее перемешать и, так сказать, привести к общему знаменателю все вновь приобретенные земли, дабы никаких различий напрочь не осталось.
Каждая из новых крепостей бастионного типа должна была с учетом всех затрат и артиллерии обойтись не менее чем в пятьсот тысяч, да и ремонт и перестройка старых также требовали больших затрат, но благодаря проведенной операции деньги на сие были. Так что работы развернулись немедленно.
Кроме того, еще триста тысяч рублей были ассигнованы на перестройку системы государственного управления в трех новых губерниях — Минской, Пинской и Киевской. Коя прошла довольно быстро. И уже на следующий год местная шляхта с некоторым раздражением обнаружила, что их «холопы» обнаглели настолько, что смеют подавать голос в их присутствии…
Я же приступил к двум давно ожидаемым делам — денежной реформе и организации банка…
Еще в самом начале своего пребывания в этом времени я, к своему изумлению, обнаружил, что деньги здесь чеканило отнюдь не только государство, а все кому не лень… ну практически. Я тогда даже плотоядно помечтал, как я бы здесь развернулся… ежели бы не был тем самым государством. К тому же ходило монет в обращении великое множество. Одних серебряных копеек было два вида — московки и новгородки. Кроме того, на территории страны имели хождение немецкие и чешские талеры, голландские левендалеры, ефимки, представлявшие собой те же талеры, но с русской монетной печатью, золотые и серебряные флорины, венецианские цехины, турецкие акче и еще туча всякой иной монеты. А вот русского рубля не было. Ну не чеканили его вообще. Однако, поскольку это работало, причем не так уж чтобы и худо-бедно, я решил сразу ничего не ломать. Но теперь я решил, что пришло время навести порядок в денежном обращении и исправить эту прямо-таки вопиющую несправедливость. Ибо сейчас для сего — самый удачный момент, ведь вследствие операции по ограблению Польши у меня в руках оказался излишек весового серебра и золота где-то миллионов на тридцать, и я совершенно не был способен придумать, каким образом мне потребуется вводить его в обращение в ближайшие пару лет. Так что можно было начать чеканку монеты, не изымая серебро из оборота, а саму реформу провести мягко, допустив на некоторое время параллельное хождение старой и новой валюты, чтобы денежная реформа не стала шоком для моей растущей экономики.
Сама реформа заключалась в следующем. Начал я с того, что облегчил рубль и привел его в соответствие с наиболее распространенной западной монетой — талером. И начал чеканить его в двух металлах — серебре и золоте, равных в пересчете на стоимостный вес чистого металла. В дальнейшем планировалась чеканка золотых пяти- и десятирублевых монет, а также серебряной полтины. Копейка становилась медной, так же как гривенник, алтын и деньга. Причем по весовой стоимости металла планирующиеся к наибольшему распространению медные деньги в реальном стоимостном выражении должны были проигрывать серебру в два с половиной раза. Ну то есть если мерить металл по стоимости на вес, то серебряная полтина должна была равняться ста двадцати пяти медным копейкам… Каковая операция должна была принести в мою казну не менее трех миллионов рублей. Впрочем, кто сказал, что художественное исполнение не имеет цены? Новые монеты должны были стать, по местным меркам, настоящим произведением искусства. Потому что мои монетные чеканы были заказаны лучшим художникам этого времени — Рембрандту, Лорену Клоду, ван Дейку, Пуссену, Рубенсу. Кстати, образцы таковых они резали на камеях из топазов и сапфиров (на что пошли камни с отправленной на переплавку золотой и серебряной утвари). А изготавливать уже непосредственно чеканы должен был Аким из тигельной стали с последующей закалкой и оттяжкой. Так же как и новые станки, способные выдавать до шести тысяч монет в час. Все изложенное давало мне все основания предполагать, что новая монета будет начеканена быстро, не более чем за год, а замена чеканов по мере их износа не будет представлять никаких проблем. И вообще, денежное обращение в стране я окончательно возьму в свои твердые руки. Для чего в Белоозере сейчас строился специальный казенный острог Монетного двора с плавильными печами и монетными станками. А также с двумя рядами стен и специально разработанной мной системой безопасности.
Ну а организация банка должна была, как я надеялся, предоставить мне возможность вообще перевести существенную часть денежного обращения на вексельную схему. Для чего вывезенные из Китая бумагодельные мастера сейчас активно работали над разработкой особенной, с очень сложной рецептурой бумаги, да еще и со специальными невиданно сложными и причудливыми водяными знаками, а тем же художникам по выполнении ими заказа на штампы планировалось заказать граверные штампы для производства многоцветных бумажных векселей на двадцать, пятьдесят, сто, двести и пятьсот рублей. То есть на самом деле это должны были быть уже не векселя, а бумажные деньги, то есть ассигнации, но сего здесь пока еще не знали и пока продолжали именовать их по-привычному. А около сотни дьяков под руководством трех десятков наиболее расположенных к сему бывших выпускников царевой школы, откомандированных из армии, сейчас торчали в Ломбардии и Тоскане, усиленно изучая опыт итальянских банкиров. Там же усиленно трудились и несколько десятков приказчиков, откомандированных «государевой гостевой сотней». Все они должны были провести в Италии год, после чего я собирался организовать нечто вроде научной конференции с участием купцов, земцев и большинства крупных вотчинников для широкого разъяснения того, зачем нужно это самое «Государево-гостевое денежное товариство» и какие выгоды от него можно будет поиметь. После коей вновь разослать эту итальянскую команду еще странам по пяти-шести. В Голландию, к Фуггерам, в Священную Римскую империю, во Францию, Англию и Швецию для ознакомления с состоянием дел в этой области еще и в них… ну если получится. А то после Польской войны на меня в Европе уже стали поглядывать не без настороженности. Русский медведь, которого до сих пор никто не считал европейским игроком, а только лишь ресурсом , коий с той или иной степенью вероятности можно было бы использовать в своей игре, внезапно проснулся. И это многим, да что там стесняться, никому  не нравилось. Ну да привыкайте, родные, вам теперь придется с этим жить…
Так что и с банком у меня все более-менее двигалось своим чередом…
К осени я вывел из Польши треть армии, коей сразу же были выданы ранее объявленные наградные деньги, а затем полки сдали на склады вооружение и были распущены на полтора года на «жилое». Дворяне и дети боярские, ранее не имевшие поместий, после Польской войны были испомещены основной массой на южных и заволжских землях, и потому большинство таковых из распущенных полков торопливо отправилось посмотреть, что за землица им досталась. Землица оказалась в основном доброй, вот только большая ее часть лежала «впусте». И потому в старых землях тут же возник ажиотаж, вызванный тем, что получившие содержание и «царевы награды» и потому весьма денежные офицеры и сержанты принялись сманивать крестьян из старых земель. Пришлось вмешаться и законодательно ограничить число крестьянских семей, поряжавшихся (то есть заключивших порядный договор, или порядье) на новые поместья, двумя. Тем не менее новоиспеченным помещикам было выдано дозволение порядить еще и по одной семье из немецких переселенцев, кои довольно плотным потоком текли в Россию через карантинные дворы. Письма первых переселенцев наконец-то сработали… а может, главной причиной явилось начало в Священной Римской империи очередного этапа их уже ставшей привычной мясорубки. За три года Польской войны ко мне притекло почти двести тысяч душ, которых я попытался размазать ровным слоем по северным, центральным, уральским и сибирским губерниям. В южных и приволжских и так уже было довольно немцев. В иных деревнях уже осело по две семьи немцев, что было совсем уж против моих планов. Впрочем, ассимиляция ранее осевших, к моему удивлению, шла очень неплохими темпами. У меня имелись сведения как минимум о двенадцати приходских советах, где старостами являлись перекрестившиеся в православие немцы, завоевавшие уважение своих новых русских односельчан честностью и скрупулезностью подхода к общинным делам. Кроме того, как выяснилось уже заметно позже, кое-кто из наиболее ушлых новоиспеченных помещиков шустро смотались в оккупированные польские земли, в места, с коих их только что вывели, да сманили оттуда еще и некоторое число поляков. Как им это удалось — я не понял, но однако же…
А первого января нового тысяча шестьсот сорокового года состоялся первый в России Новогодний бал….
К этому балу все шло уже давно. Через год после свадьбы я выбил-таки из патриарха Дионисия и синода благословение на проведение «увеселения для мужчин и женщин совместного», в коем участвовало около сотни бояр, окольничих и стольников «со жены и дщери». А также несколько десятков иноземцев семьями или в одиночестве. И не то чтобы я не мог бы провести его сам, ни на кого не оглядываясь, — патриарх и синод от меня приняли бы и не такое, но зачем порождать проблемы там, где они могут быть предупреждены заранее…
На сие мероприятие Машкой были выписаны из Франции шесть музыкантов, кои весь вечер играли «музыки разныя, слуху приятныя». Но танцевали на первом балу только две дюжины пар. Я с моим чудом (шибко неуклюже, ибо тренировался вельми мало и от случая к случаю), восемь ее фрейлин-боярышень, кои успели пожить во Франции, некоторая часть русских из числа тех, кто более-менее долго пожил за границей, и чуть больше полутора дюжин иноземцев. Вся остальная толпень торчала по стенам и пялилась на нас во все глаза.
Следующие несколько месяцев восемь боярышень и десяток иноземцев, показавших класс европейских танцев, а также все шесть музыкантов были просто нарасхват. Трое из иноземцев даже вообще решили было бросить свое ремесло и заделаться исключительно учителями танцев. Уж больно выгодным оказалось занятие. Но Иноземный приказ быстро привел их в чувство, напомнив об условиях контракта, коий они заключили с царем. Мол, три года пройдет — да хоть утанцуйтесь, а покамест — токмо в свободное время. А в рабочее — делать дело да учить учеников… Но они и в свободное весьма постарались. Поэтому на следующем балу число танцующих пар в пике достигло сорока, заставив меня задуматься о подыскании более обширного зала, а то и о постройке нового дворца. А что — оконное стекло уже производилось, причем его объемы все росли и росли, цена зеркал на внешнем рынке неуклонно ползла вниз, а сантехническое оборудование уже заимели почти три сотни домов и палат в Москве и иных городах. С деньгами тоже было все более-менее… Так что из Италии был выписан шибко известный архитектор Бернини, работавший на самого папу, коему была поставлена задача создать проект нового дворца. Но не по итальянским образцам, а по русским и византийским. То есть, конечно, не полностью отрицая итальянское, ведь в настоящий момент итальянская архитектура считалась самой-самой, наиболее передовой и продвинутой, а скорее адаптируя его, дополняя русским и византийским. Ну и учитывая погодные условия, ибо камины в России годились только в качестве интерьерного объекта, но никак не системы отопления. А изготовленные по привычным европейцам стандартам купола — рухнули бы в первую же зиму под весом накопившегося на них снега.
Бернини полгода ездил по старым русским городам — Киеву, Владимиру, Суздалю, Ростову Великому… потом еще на полгода сплавал в Стамбул, где изучал оставшиеся образцы византийской архитектуры — Святую Софию, Палатий и остальное, а затем вернулся ко мне с грандиозным планом перестройки всего Кремля. Он предлагал построить огромный, даже больше все еще строящегося собора Святого Петра в Риме, православный храм в русско-византийском стиле, но украшенный в лучших итальянских канонах, и целый дворцово-административный комплекс. Я схватился за карман. Но затем скрипя зубами велел-таки ему разработать необходимый проект. И прикинуть смету. Он сделал это. Я окаменел… а потом осторожно выдохнул. Бернини уже обошелся мне в двадцать тысяч рублей, его же проект должен был стоить мне около десяти миллионов рублей. Да Версаль в свое время обошелся в полтора раза дешевле! Я не сказал ни да ни нет, и Бернини продолжал вдохновенно работать, собираясь убедить наглядностью и проработанностью проекта.
К тому же он разработал еще и проект перестройки Китай-города и Белого города, правда, скорее эскизный, но все равно воплощение всех его планов даже в расчетах увеличивало мои расходы еще где-то на миллион… ну с размахом был человек, бо-ольшого таланта… Но тут, на мое счастье, на нас полезли шведы, а затем все деньги были перенацелены на военную реформу. Так что Бернини разочарованно убыл в Италию, продав мне напоследок все результаты своей работы за шесть тысяч рублей. А я положил их в дальний ящик и постарался забыть. Ухнуть такую сумму на свой домишко и церквушку… да никогда! Но забыть не удалось. Потому что ушлый и талантливый итальянец сотворил… сказку. И потому я время от времени доставал чертежи и рисунки Бернини и разглядывал их, мечтая совсем как когда-то, очень давно, когда я перебивался с картошки на хлеб, что «вот если бы у меня было много-много денег…».
Так вот, как бы там ни было, к моменту рождения моего первенца в Москве начала потихоньку устанавливаться традиция балов. Они еще не были привязаны ни к какой дате и проводились нечасто, но они появились. Причем году на шестом, когда я не выдержал и озадачил пару уже работавших на меня итальянцев-архитекторов калибром поменьше Бернини постройкой большого бального зала, коий был возведен как раз на том месте, где он и должен был бы размещаться согласно планам Бернини, вот только по ним — не в качестве отдельного помещения, а как часть большого дворца, с просьбой о разрешении об устроении ими своего бала и личном моем и царицы на нем присутствии ко мне обратилась «государева гостевая сотня». Так что первый бал в новом царевом зале устроили купцы, не поскупившиеся ни на украшение зала, ни на угощение, ни на музыкантов…
А мое чудо  озарила еще одна идея. Она наслушалась рассказов о том, что первый набор в мою цареву школу был из числа сынов воинов русских, оставшихся без отцовского призрения из-за гибели родителя в боях за государя и землю русскую, и воспылала желанием организовать такую же для их дочерей. И тут же принялась деятельно претворять эту свою идею в жизнь. Ибо я ее поддержал, а настойчивости и целеустремленности ей было не занимать. А я еще раз тихо порадовался тому, какой верный выбор сделал за меня Господь (ну не я же сам его сделал, в конце-то концов, ведь женился-то на той, кого смогли сговорить). Только она, царица Мария, урожденная принцесса Генриетта Мария де Бурбон, воспитанная во Франции матерью-итальянкой, носившей фамилию Медичи, но понявшая и принявшая Россию всей душой и всем сердцем, могла так тонко, аккуратно, но непреклонно перевернуть все царившие в России порядки в отношении женщин. Потому как до ее появления я просто голову сломал, думая над тем, как мне это сделать. Ничего, кроме методов Пети Первого с его насильственным одеванием в европейское платье и насильственными же, под угрозой царева гнева, балами, на кои опять же насильно заставляли свозить барышень из девичьих теремов, на ум не приходило. Но ведь во всем остальном я, полностью разделяя цели  Петра, как раз его методов  старался избегать изо всех сил. Делать же что-то было надо, ибо женщина — это главная половина семьи. Ее основа, опора и надежа. И без изменения ее положения — я никогда не получу семьи, в коей будут рождаться, расти и взрослеть нужные мне и стране люди… А она пришла и — раз! — все перевернула! Так что Машка — это мое чудо, это мое Божье благоволение, она — ответ Господа на мои просьбы помочь мне приподнять его землю — Святую Русь. Теперь я знал это совершенно точно…
Так вот, осенью тысяча шестьсот тридцать пятого года в новеньком здании, построенном на территории памятного Машке Подсосенского монастыря, были собраны на казенный кошт сто четырнадцать испуганных девчонок десяти-одиннадцати годов от роду. Девочек должны были обучать письму, чтению, цифири, языкам разным, лекарскому делу и травознанию, кашеварству, а так же рукоделию всякому. Ну и танцам…
И вот первого января тысяча шестьсот сорокового года девочки первого потока этой царицыной  школы, коим к тому моменту исполнилось по пятнадцать-шестнадцать годов, одетые в нарядные, но одинаковые платьица, представлявшие собой некую смесь российского и французского покроя (но отнюдь не помесь французского с нижегородским), над коими мы с женой колдовали вместе, вступили на сияющий паркет кремлевского бального зала… Жена смотрела на них повлажневшими глазами. А я… внезапно понял. Вот оно. Вот таким и должен быть первый официальный бал в году. И участвовать в нем непременно будут именно те, на кого я возлагаю основные надежды на то, что после того, как Господь заберет меня из этого мира, Россия не остановится и не покатится назад. А начнет набирать, набирать и набирать… Вот эти совершенно по-новому воспитанные и обученные девчонки, мои самые смелые и доблестные молодые офицеры, мои самые лучшие молодые розмыслы, дохтура, купцы. Даст бог, сладится у них — вот и возникнут те самые семьи, о которых я мечтаю… Короче, это будет бал молодости и будущего.
Похоже, все эти мысли отразились у меня на лице, потому что мое чудо, идя за моей рукой в очередной фигуре, тихонько наклонила ко мне голову и шепнула:
— Ты что-то придумал, мой любимый? Что-то очень хорошее, я вижу…
— Да, — я тихонько рассмеялся, — я понял, каким должен стать этот Новогодний бал. — Запнулся, еще немного подержал на языке следующую фразу, понимая, что, если я ее все-таки произнесу, все, пути назад не будет… но даже не произнес, а скорее выдохнул: — И где он должен проходить!
Мое чудо на мгновение широко распахнула глаза, а затем ее лицо осветилось несмелой улыбкой.
— Ты… решился?
Ну а что вы думали-то? Она сразу поняла, потому как частенько вместе со мной сиживала вечерами, разглядывая чертежи и рисунки Бернини. Поэтому я легонько кивнул и прошептал ей на ушко:
— Да…

8

Я стоял у окна и смотрел на зарево, поднимавшееся над Москвой. Москва горела, горела страшно, так, как, вероятно, она горела в далеком тысяча пятьсот семьдесят первом, во время набега Девлет-Гирея (когда я учился в царевой школе, после сего прошло тридцать лет, и те бедствия были еще достаточно свежи в памяти у всех поголовно). И я знал, что именно мое решение начать огромную, доселе невиданную стройку послужило причиной этого огромного пожара. Ну не непосредственно, конечно… Просто вследствие этого в Москву набежало столько народу, что подобная скученность не могла не привести к тому, что кто-то где-то… Москва горела. На наше счастье, пожар разгорался неторопливо. В Москве почти совсем уже не осталось соломенных крыш, коим было достаточно одной искры, дабы заняться быстро и страшно, да и крыш из дранки, кои после стоявшей недели жаркой суши, также занимались не шибко хуже, уже оставалось мало. Поэтому Москва разгоралась несколько часов. Временами казалось, что — все, управились и огонь остановлен, но перенесенные ветром искры разгорались где-то в стороне, и пожар вновь набирал силу, почти всегда снова возвращаясь к уже вроде как затушенному, но с другой стороны. Однако неторопливое распространение давало надежду на то, что погибших будет не так уж много.
Дверь моего кабинета тихо распахнулась, и по полу прошелестели легкие шаги. Я не обернулся. Я знал, кто пришел…
— Не вини себя, — тихо произнесла моя Машка, прижимаясь ко мне и касаясь губами моего плеча. — То не твоя вина… Все равно это рано или поздно должно было случиться. Деревянный город…
Бог мой, как она меня читает… Ведь ни слова, ни звука, ни жеста — а все поняла.
Я вздохнул и, подняв руку, обнял ее за хрупкие на вид плечи, которые, как я знал, на самом деле были прочнее любого гранита…
— Может быть… ладно. — Я усмехнулся, а затем, повинуясь какому-то наитию, тихо прошептал внезапно всплывшие в памяти слова какой-то песни, ни начала, ни конца которой я не помнил, только пару строчек: — Но мы, мы должны победить — иначе для чего на свет мы рождены. И пусть этот путь неудачно начат, будем до конца ему верны.
Но на душе щемило. Ой, как бы это не начало черной полосы! Уж больно в последние десять лет все складывалось удачно. И Польская война началась удачно, как раз к моменту окончания военной реформы, то есть аккурат под новую армию, и промышленность и торговля росли так, что я диву давался, и «Вест-индское торговое товариство» эвон как развернулось… С ним все началось с того, что в приданое Машке французы отдали нам Гваделупу. Я-то на что-то реально полезное и так не рассчитывал, ну не с таким хитрованом, как Ришелье, но острову слегка обрадовался. Сахар-то для сгущенки все равно возить надо. Так чего бы не самим, а не через третьи руки. А так — база появлялась. Однако торговать через океан, не имея никаких промежуточных опорных баз, было немыслимо. А снабжаться, а также килеваться и докероваться в чужих портах — означало лишиться большей части прибыли. Уж на чем, на чем, а на вест-индской торговле все государства занимались самым прямым и наглым протекционизмом. Так что я начал водить рылом на предмет промежуточных баз. И первую удалось ухватить всего через год, причем буквально наудачу…
Дело в том, что, как выяснилось, Шетлендские острова изначально принадлежали датчанам. То есть на самом деле норвежцам, но в тысяча триста сорок седьмом году Норвегия пострадала от Черной смерти и потому в тысяча триста девяносто седьмом году вошла в Кальмарскую унию с Данией. И все было нормально, пока королем в Дании не стал Христиан I, который (вот неожиданность-то) испытывал шибкие финансовые затруднения. Дело в том, что его дочь Маргарет была обручена с Яковом III Шотландским в тысяча четыреста шестьдесят восьмом году, и он нуждался в средствах на приданое. Ну и придумал решить этот вопрос по-родственному. И, не ставя в известность рискрод, Христиан заключил восьмого сентября тысяча четыреста шестьдесят восьмого года соглашение о закладке будущим родственникам-шотландцам сначала Оркнейских островов — за пятьдесят тысяч гульденов. Но этого ему показалось мало, а может, просто во вкус вошел, поэтому двадцать восьмого мая следующего года он заложил им же еще и Шетленды, причем всего за восемь тысяч. Но (на мое счастье) он оставил в контракте пункт о возможности выкупа островов за фиксированную сумму в двести десять килограммов золота или две тысячи триста десять килограммов серебра.
Так вот, в то время как я усиленно водил рылом насчет баз, уже английский король Яков I, он же шотландский король Яков VI (в настоящее время Англия и Шотландия оставались еще строго различными государствами, объединенными только лишь королем), испытывал дикие трудности с деньгами. Такие, что даже торговал титулами, вследствие чего мой агент при английском дворе официально стал английским бароном. У датчан вследствие их перманентных войн со шведами с финансами тоже все было не слава богу, к тому же как раз вследствие этих войн они усиленно старались задружиться со мной. Чему я отнюдь не противился, не доводя, однако, дела до самого главного и значительного подтверждения этой дружбы, которое так жаждали получить от меня датчане, а именно — до ввязывания в войну со Швецией. Так что после полутора лет сложных переговоров и… отнюдь не двух с небольшим, а почти шести тонн серебра, две трети которого получил англо-шотландский Яков I–VI, а остальное — датчане, Шетленды сначала вернулись под сень датской короны, а затем были благополучно проданы мне. Причем уже без всяких левых пунктов насчет возможности последующего выкупа. И это обошлось мне еще в полтонны серебра. Но дело того стоило…
После смерти Якова его сынок Карл I начал было разевать рот, но, узнав о сумме, которую он должен был бы мне вернуть в случае расторжения договора, быстренько заткнулся и подтвердил договор. Ибо проблемы с деньгами с окончанием правления его батюшки отнюдь не исчезли, а еще более усугубились. Я же за это время успел создать на Большом Тароватом, как теперь стали именовать Мейнленд, сильную опорную базу с доками, двумя большими фортами и довольно крупным торговым городом. Кроме того, туда было переселено около сотни семей поморов и две сотни семей крестьян, а также размещен гарнизон из двух сотен стрельцов с пушкарями и сотни казаков. Ну и до кучи на его порт базировалась конвойная эскадра из шести флейтов. Так что отобрать  у меня как минимум этот остров у Карла тоже бы не получилось. Шотландскому флоту он просто был не по зубам, а нацелить на него куда более сильный английский флот король без согласования с парламентом, коий он все время разгонял, просто не мог.
Приблизительно такую же операцию я планировал провернуть и с португальцами, сначала арендовав у них на Флорише, расположенном на далеком отшибе Азорского архипелага островке, землю под факторию. Вернее, с испанцами, поскольку в настоящее время Португалия находилась с Испанией в так называемой Иберийской унии, ну типа как та же Норвегия с Данией. Но с Испанией у меня вследствие моих близких и по большей части дружественных контактов с Соединенными провинциями, независимость коих испанцы все никак не хотели признавать, отношения были не очень. Так что никаких особенных подвижек не произошло. А тут еще начались напряги со шведами, и все мои планы пошли прахом. Однако торговая линия оказалась установлена и начала активно использоваться…

Следующие несколько дней, казалось, не подтвердили моих опасений. Погибших действительно оказалось не так много, всего около полутора сотен человек. Но Москва за пределами Китай-города выгорела почти в ноль. Даже каменным палатам не поздоровилось. Хотя каменные стены в большинстве своем устояли, но вот деревянные полы и перекрытия прогорели или шибко обуглились.
Более того, можно было даже предположить, что пожар оказался мне на руку. Ибо открывалась возможность для полной перестройки Москвы согласно планам Бернини. Ну или как минимум ее центра.
Поэтому на следующий день я повелел собрать в почти не затронутом пожаром, но полуразрытом и полуразобранном Кремле всю Московскую городскую думу, а также три сотни наиболее богатых и именитых ее жителей. И верхушку боярства, кое имело в Москве дворы.
Люди были собраны в Большой бальной зале, где я велел установить сколоченные из досок планшеты и развесить на них рисунки Бернини, а также еще несколько десятков набросков, кои сделали для меня спешно собранные вчера в моем кабинете архитекторы и художники из Большой царевой типографии. А затем задал присутствующим вопрос: доколе столица столь великого государства, как Российское, будет вот так вот время от времени выгорать напрочь? И не должна ли она, коль уж Господь и судьба озаботились расчисткой, так сказать, строительной площадки, наконец-то прийти в таковое состояние, чтобы все иноземцы, кои прибывают в столицу опять же столь великой странны, ахали не от убожества увиденного, а от восхищения оным?
Поначалу народ напрягся. Однако я сделал перерыв и велел всем собравшимся походить вокруг планшетов и посмотреть на то, какое на них изображено будущее благолепие. Народ потолкался у планшетов, затем слегка выпил и закусил тем, что внесли дворцовые слуги, затем еще потолкался и… единодушно решил, что — да, государь, как оно и обычно, дело говорит. И они сами готовы в сие вложиться… немного… ну сколько тощая мошна позволит… Но мне их, так сказать, инвестиции не были особенно и нужны. Ибо строить дома и дворцы они все равно будут. Потому как строить это они будут для себя . А технологические и ландшафтные изменения будут сделаны, так сказать, походя…
Главным изменением были принципы строительства. Теперь оно должно было осуществляться по особому плану. Во-первых, все улицы в Москве должны были закладываться так, чтобы в них могли разминуться две воинские повозки, и при этом оставалось бы место и для пешего проходу. Во-вторых, в Белом городе и Скородоме закладывалось несколько линий прудов, тянущихся как параллельно Москве-реке, так и перпендикулярно ей. Короче, в Москве создавалась система пожарных водоемов, при которой от очага возгорания до ближайшего источника воды было бы по прямой не более сотни саженей. По обеим сторонам пруда высаживалось по два ряда деревьев, между ними велено было устроить дорожки для гуляния, а за ними опять же улицы для проезда повозок и возков, по обычному стандарту. Сии пруды должны были изрядно оживить городской ландшафт и перевести служившую источником столь многих транспортных проблем в Москве покинутого мною времени концентрически-лучевую планировку города в гораздо более рациональную квадратно-гнездовую. Изъятую для сего городскую территорию решено было частично компенсировать за счет разборки стен Белого и Китай-города. А вал, окружающий Скородом, и вовсе срыть. Все одно как фортификационные сооружения эти стены напрочь устарели. Да и все уже слабо представляли, кто вообще в мире нынче может быть столь силен, чтобы угрожать Москве … Впрочем, я знал, что ежели таковых ныне, может, и нет, то в будущем они непременно появятся. Ну не могут не появиться. Тот же Наполеон или там Гитлер… но против них эти стены все одно не годятся. Так что стены решено было использовать еще и как источник строительного материала. А вот башни — оставить. Да еще и надстроить и украсить. Чтобы глаз радовали… ну и служили чему полезному. Так, двенадцать из них были выбраны для размещения двенадцати наново создаваемых пожарных частей — трех в башнях Китай-города и девяти в башнях Белого, коим сии башни должны были послужить не токмо в качестве служебного помещения, но еще и как пожарные каланчи.
По линии разбиравшихся стен Белого города также была заложена еще одна линия прудов. А внутри этой линии дозволялось строиться только тем, кто мог выделить на строительство дома или палат не менее десяти тысяч рублей… Либо тем, кому я, то есть царь, выдавал на то свое дозволение… вместе с денежной субсидией, доводящей его средства до таковой суммы. Внутри линии стен Китай-города сумма уже достигала двадцати тысяч рублей. Дома опять же должны были строиться не как ранее, внутри двора, а фасадом на улицу, с небольшой, в три-пять шагов шириной, лужайкой, дабы люди под самыми стенами не ходили и зимой сосульки им на головы не сыпались. И в Китай-городе они должны были быть не менее трех, а в Белом — не менее двух этажей. Но опять не более пяти. Причем по одной улице дома должны были строиться так, чтобы окна оных располагались приблизительно на одной линии. Дворы же, ранее обширные, наоборот, велено было сократить. Кроме того, все улицы внутри Белого и Китай-города, а также те, что должны были быть проложены вдоль прудов, велено было непременно мостить, ну а остальные — по решению…
Короче, в разработку этих градостроительных планов я ухнул весь талант и возможности одиннадцати иноземных архитекторов, коих удалось выцепить в Москву для строительства храма и дворцового комплекса, а также все мои воспоминания о перестройке Парижа во времена Османа, которые мне удалось возродить в памяти, в кою ее загрузил тот самый старичок-историк. Впрочем, с архитекторами дело обстояло остро. Бернини, коий был занят на достройке собора Святого Петра, мне заманить обратно в Россию не удалось. Но с ним была достигнута договоренность, что он будет ежегодно приезжать в Россию на два месяца и контролировать ход и качество работ. Остальные же одиннадцать архитекторов, частью уже работавшие в России, частью только что выписанные из Европы, обходились мне в сумму от тысячи до шести тысяч рублей в год каждый. Дороже любого генерала. Впрочем, они того стоили.
Так вот, все они были задействованы на строительстве разных частей храма и дворцового комплекса, коий помимо собственно дворца должен был включать в себя еще и четырехэтажное здание приказов (их уже было более тридцати, да и насущно ощущалась необходимость учредить еще несколько), здание Государева архива, Царевы конюшни, псарни и сокольни с центральной почтовой голубятней, Цареву оружейную палату и мастерские при них, Царицыны мастерские, Патриаршьи палаты и новое здание Чудова монастыря, казармы Царева полка, коий я решил формировать из ветеранов не менее сорока лет от роду, за особые заслуги переводимых из боевых частей по достижении этого возраста (на хрен гвардию с ее переворотами), а также еще несколько зданий технического назначения. Кроме того, было предусмотрено разбить в Кремле большой парк. Короче, идея Версаля как некоего образца блистательной столицы мира окончательно уплывала из французских пределов…
Вследствие этого взять архитекторов для разработки проектов домов, дворцов и палат, коими должны были застраиваться Белый и Китай-город, а при возможности и остальная Москва, было просто неоткуда. Но проблему решили так. При каждом из одиннадцати были созданы специальные архитектурные мастерские, к кои было набрано по десятку русских мастеров каменного зодчества. На деле они, пожалуй, были не менее талантливыми, чем их иностранные коллеги, однако до сего момента строили дома, палаты и всякое иное в привычном русском стиле — с малыми оконцами, узкими горенками и так далее. А из иноземного опыта некоторые из них более-менее плотно освоили токмо военное строительство. Так что по окончании этой грандиозной стройки я должен был получить более сотни архитекторов, способных взяться за самые сложные проекты.
Впрочем, и большинство иноземцев также пока никогда не строили таких дворцов и зданий. И дело было не только в системе отопления, кою пришлось разрабатывать наново (ну не требовалось раньше отапливать такие  объемы). И не только в сантехническом оборудовании — в конце концов, таковое размещалось далеко не в каждом помещении вновь возводимых зданий. Нет, новизна была практически всеобъемлющей. От высоты потолков и расстояния, кое приходилось перекрывать без помощи колонн, поддерживающих потолок, до… размеров оконных проемов, а также создания для них двойных  рам, чего никто и никогда ранее не делал. Для выполнения гигантского планируемого объема столярных работ в Одинцове были созданы специальные огромные столярные мастерские, на кои выписали около сотни итальянских и французских мастеров-мебельщиков, а в обучение к ним было отдано три сотни молодых русских мастеровых…
Так вот, именно на эти архитектурные мастерские и было возложено проектирование и строительство дворцов и палат Белого и Китай-города. Причем каждой из мастерских было выделено по одному сектору, за строительство домов в которых она отвечала… А я еще подлил масла в огонь, объявив, что по окончании строительства выделю пяти самым лучшим русским зодчим субсидию в пять тысяч рублев на строительство дома себе родимому, на линии, примыкающей к кольцу прудов и бульваров, что обустраивались на месте прежней стены Белого города, но со стороны Скородома. В том месте я зарезервировал для себя обширные площади, собираясь расселить там наиболее важных и полезных для меня людей из числа тех, коим не достанутся субсидии на строительство в пределах Белого и Китай-города… Причем победителей они будут определять сами, на том, что я обозвал совершенно неизвестным здесь словосочетанием «творческий конкурс». Еще десяти, чьи работы будут признаны вельми добрыми, но чуть хуже, чем у этих пятерых, обещано было по тысяче рублев, а следующим двадцати — по пятьсот.
Кроме того, всем погоревшим на пожаре семьям, доход которых не превышал десяти рублев в год, я повелел выдать по семь рублев вспомоществования (ибо цена дома на Трубе на Лубяном торге взлетела до пяти рублев), а тем, чьи дворы оказались на месте вновь закладываемых прудов и расширявшихся улиц, и по десять. Что облегчило мою казну на двести тысяч рублей, но если и не сняло, то очень сильно понизило полыхнувшее было жуткое недовольство посадских от таких крутых и затрудняющих им привычное существование нововведений…
Уже в середине июня, то есть через две недели после пожара, в Москве развернулись обширные работы по возведению новых домов на окраинах и для тех, кому не хватило места, за пределами Скородома, а также расчистка территории для планируемых изменений и перестройки. Многие посадские, предвкушая еще больший наплыв рабочих рук в столицу, сразу же начали строить дома с прицелом на то, что будут сдавать место под ночлег набежавшим в Москву строителям. Время было, потому что основной наплыв рабочих рук планировался только по осени, после окончания полевых работ…
Но затем появились признаки того, что черная полоса нарисовалась-таки на горизонте. Во-первых, по осени взбунтовались казаки польской украины. После Сандомирской битвы, где погибло множество казаков, в государев реестр были введены всего шесть тысяч таковых. Практически все, кто остался в живых после Польской войны. Однако согласно «Государеву уложению» всем, кто желал оставаться в таковых, было предписано переселяться с привычных мест далее на юг, ибо теперь украины государства лежали уже не в районе Черкасс или Корсуни, а гораздо южнее — по Днестру и нижнему течению Днепра. Что им шибко не понравилось. И казаки по старой памяти решили взбунтоваться, требуя не изгонять их с родных земель и подтвердить все вольности и свободы! Казаки привычно рассчитывали на то, что все обойдется. Ведь как с их бунтами дело было ранее? Пока соберут сейм, пока будут две недели на нем ругаться, пока решат, какое и где Посполитое рушение исполчать, а там и до зимы недалеко. А зимой — никто не воюет, и потому все переносится на другой год… А то и вовсе королю, как обычно, войска не достанется, и ему придется посылать кого из вельмож с казаками договариваться. Но они забыли, что живут уже в другой стране, где миндальничать с ними никто не собирался. Поэтому через две недели после того, как пришло известие о казацком бунте, сформированный из оккупационной армии пятнадцатитысячный корпус взял Чигирин. Ибо казаки, подрав глотки и побуянив, разошлись по своим дворам, даже и не подумав собрать и мобилизовать войско…
Впрочем, наглядный урок, данный казакам бывших польских украин, оказался вполне в тему. Потому что, когда через три года я начал переселять казаков с Дона на восток — на Яик (на Кубани и Тереке казаков уже было довольно), донцы восприняли это вполне спокойно. Возможно, часть этого спокойствия была заключена и в сумме подъемных, размером в двойное казацкое жалованье, составлявшее пять рублей в год. Я тоже, знаете ли, способен учитывать прошлые ошибки…
А сразу после Крещения пришли тревожные известия с Амура. Похоже, севшие там бояре не вняли совету об аккуратном расширении своих будущих вотчин и влезли в крупные разборки с журженями. Чем привлекли внимание их правителя Абахая. И тот послал против них пятитысячное войско, которое с великим трудом удалось отбить, потеряв при этом до двух третей территории уже разросшихся вотчин. Причем было ясно, что на этом дело не остановится и уже скорой весной журжени придут опять.
Я велел отослать в Тобольск сибирскому наместнику приказ собрать по сибирским городам и острогам охотников из казаков и стрельцов, коим пообещать добрую оплату, и отправить их в помощь боярам. Терять территорию страны мне совсем не хотелось. А прибывшим гонцам попенял на то, что бояре совсем не слушают, что им царь говорит, но затем велел выделить для них еще пятьсот ружей и добро огневого припаса и отправил назад, повелев более на юг не лезть, но держаться крепко. Однако совершенно ясно было, что это полумеры. Если уж они привлекли внимание самого Абахая, то вряд ли он успокоится. Насколько я помнил, блистательная династия Мин в Китае доживала последние годы (ну или десятилетия), а сменили их именно журжени, то бишь маньчжуры. Но лезть на юг, в Китай, не обеспечив тыл, они вряд ли решатся. Абахай совершенно точно будет вести против внезапно возникшей с севера угрозы в лице русских войну на полное уничтожение. Ну или как минимум на вытеснение. Так что если я собирался там удержаться, то мне необходимо было показать Абахаю, что это невозможно. Либо что это обойдется ему так дорого, что в этом случае о Китае ему придется забыть. А затем предложить договор… а лучше даже союз. Пусть себе лезет в свой Китай. У меня на границах спокойнее будет…
Поэтому я велел провести переформирование полков, стоявших на территории Речи Посполитой, изъяв из них большинство молодых, покамест не испомещенных и… по большей части неженатых дворян и детей боярских и сформировав из них новые полки на базе личного состава, коий был обучен за прошедшее время в учебных ротах, продолжавших вовсю действовать в оставленных после ухода армии в Польшу военных городках. Ну и дополнив их старыми ротами до нужного числа. Всего был сформирован корпус из десяти стрелецких пехотных, пяти драгунских и одного артиллерийского полка общим числом в двадцать тысяч человек, кои были выведены из Речи Посполитой и вновь присоединенных земель и размещены в военных городках для того, чтобы подтянуть подготовку и закончить боевое слаживание. На что им был дан год. Все равно перебросить такую большую массу людей через столь обширные и совершенно не обустроенные пространства без подготовки невозможно. Необходимо разведать пути, по которым пройдут пушки, обустроить войсковые магазины, приготовить суда для перевозки…
А через год, еще увеличившись за счет вновь подготовленных рот и выпускников пехотной, кавалеристской, артиллерийской и военно-инженерных школ, а также Военной академии до тридцати тысяч человек, корпус должен был двинуться на Амур, где окончательно показать журженям, кто в доме хозяин. Там же, кстати, я и собирался испоместить и большинство неиспомещенных дворян и детей боярских. Да и рядовых стрельцов с драгунами посадить «на жилое». Потому-то мне и нужны были неженатые. Глядишь, там кого отыщут и… Кроме того, я планировал отправить туда же еще и около сорока тысяч крестьянских семей — всех участников моей программы переселения за следующие пять лет, на время остановив заселение южных земель и нижнего Поволжья. Так что в бассейне Амура, а, даст бог, еще и Сунгари с Уссури у меня должен был образоваться такой крупный очаг русского не токмо влияния, но и поселения на Дальнем Востоке, коий впоследствии непременно сыграет важную роль в заселении русскими Восточной Сибири и Дальнего Востока. Ну если все получится так, как планируется…
С невестами для офицеров все прошло еще более удачно, чем я рассчитывал. Ибо офицеры сих полков перед отправлением на Амур попали на очередной Новогодний бал, где у многих завязались многообещающие знакомства с выпускницами царицыной школы. А те, кому таковых не досталось, через год-два с помощью уже состоявшихся пар завязали, вероятно, впервые в России, романы по переписке. И с той, и с другой стороны люди были образованные, гонцы все время, пока на Востоке шли боевые действия, с Амура и на Амур отправлялись регулярно, а коню почти все одно сколько везти — десяток донесений и писем либо сотню. Бумага весит не шибко много…
А потом недобрые вести пошли потоком.
Во-первых, умер Ришелье. И мои позиции во Франции мгновенно ослабли. Новый первый министр Людовика XIII — кардинал Мазарини оказался под гораздо большим влиянием Рима, коему жутко не понравилось мое разграбление польских католических монастырей и костелов.
Во-вторых — умер Галилео Галилей, и мне пришлось срочно подыскивать для моего университета нового ректора. Кое-какие кафедры уже занимали русские, выходцы из его же стен, потому как моему университету исполнилось уже дай бог двадцать лет, но для самого университета, коий всего лет пять как вошел в созвездие самых престижных университетов Европы, мне нужен был некто с именем. А среди русских таковых покамест не было… Нет, известные фамилии были. Особенно в медицине и математике, но лишь «на уровне лучших мировых стандартов». Мне же нужна была звезда! На мое счастье, таковая отыскалась довольно быстро. У проживавшего в Нидерландах Рене Декарта как раз в этот момент начались проблемы с протестантскими богословами, и мне удалось сдернуть его оттуда, предложив не только солидный оклад (хотя сейчас о миллионе и речи не было), но и ректорство над университетом, коий до него возглавляли сам Фрэнсис Бэкон и сам Галилео Галилей…
В-третьих, серьезно осложнились отношения и с голландцами, кои стали испытывать серьезную конкуренцию со стороны как русских товаров, так и русских купцов.
В-четвертых, образовались проблемы на нижней Волге, где появился невиданный народ, коий стал нападать на так и не оправившихся после той давней взаимной резни ногайцев и башкир. Посланным разведчикам удалось установить, что это народ, именуемый калмыки, кои суть монголы, бежавшие из своей страны после разгрома журженьским правителем Абахаем монгольского главы Лигнад-хана и его гибели в тысяча шестьсот тридцать четвертом году. Большинство монголов после этого признали Абахая богдыханом, а часть во главе с ханом Хо-Орлюком решила не делать этого и откочевать далеко на запад.
Добравшись до прикаспийских степей, калмыки некоторое время вели себя относительно мирно, но затем выяснили, что обширные кочевья отчего-то принадлежат отнюдь не таким родам, кои способны их защитить, и решили исправить эту несправедливость. А ногаи и башкиры кинулись умолять о защите верховную власть. То есть меня. А я только что поменял войска в Польше на те полки, что были распущены на обустройство, а через полтора года после этого собраны и спустя еще полгода, затраченные на подготовку и восстановление боевой слаженности, отправлены в Польшу. Выведенные же части были едва полгода назад отпущены «на жилое». Я промурыжил башкир и калмыков еще пару лет, пока отпущенные «на жилое» солдаты и офицеры не разобрались со своими проблемами и не были вновь собраны и не прошли переподготовку, а потом отправил в прикаспийские степи тридцатитысячный корпус под командованием молодого, но уже проявившего себя генерала Беклемишева. Где к нему присоединились около шести тысяч ногайцев и башкир (все, что они могли насобирать почти поголовной мобилизацией после учиненной калмыками резни) и пятитысячный отряд казаков. Калмыки поначалу решили было похорохориться, но с войсками, столь плотно насыщенными огнестрельным оружием и артиллерией, они до сих пор не сталкивались. Так что долго это не продолжилось. И, потеряв около десяти тысяч своих воинов, Хо-Орлюк сдался и смиренно принял подданство России, пообещав более не трогать никого из своих соседей по новому государству. Впрочем, вражда между калмыками, башкирами и ногаями, превратившаяся в череду взаимных угонов скота, похищений людей и даже вырезаний кочевий, тянулась еще не одно десятилетие, время от времени заставляя царя посылать в степи воинские отряды для «замирения» сторон…
В-пятых, англичане оказались недовольны присутствием русских кораблей на Карибах и особенно созданной нами системой конвоев, к коей начало присоединяться все больше и больше торговых судов других стран, что сильно осложнило жизнь английским пиратам. А в данные предприятия вкладывало свои свободные средства множество добропорядочных англичан, причем как из числа влиятельнейших лондонских, бристольских и ливерпульских купцов, так и весьма высокопоставленные аристократы. Пришлось к затратам на Дальневосточную войну, коя уже обошлась мне в кругленькую сумму в три миллиона рублей и должна была обходиться еще где-то в миллион ежегодно (а попробуйте снабжать тридцатитысячную армию сухопутным путем через весь континент, да еще при полном отсутствии дорог), прибавить еще столько же. Эти деньги пошли на увеличение флота, в первую очередь на строительство тяжелых многопушечных кораблей, кои должны были усилить шетлендскую и карибскую эскадры. А то уже вблизи Большого Тароватого появилась «неизвестная эскадра» из восьми вымпелов, попытавшаяся обстрелять форт «Не замай», казавшийся с виду слегка послабее, чем второй, носивший имя «Не забижай». Это стоило эскадре двух кораблей, которые сумели-таки уйти из-под огня форта, но через день были обнаружены выбросившимися и брошенными на отмели острова Папа-Стур. Тщательный обыск оставленных кораблей подтвердил то, в чем и так никто не сомневался. А именно — их принадлежность англичанам. Чуть позже корабли были стянуты с отмелей и доведены до порта, где были отремонтированы и усилили шетлендскую эскадру.
И это было самое серьезное. Конфликт с Англией и Голландией означал разрыв торговых связей, что неминуемо вело к иссяканию денежного потока, питавшего Россию. Так что деньги принялись таять со скоростью, намного превышавшей ту, с коей они недавно умножались.
На мое счастье, в Англии началась гражданская война, и я тут же велел своему агенту отыскать в армии парламента некоего командира по имени Оливер Кромвель и попытаться установить с ним близкие отношения. Тимофей не подвел. А я завоевал расположение Кромвеля тем, что отправил ему сотню кирасирских доспехов для его «железнобоких» и тысячу ружей из своих мастерских. Кои он оценил весьма высоко. И поскольку время правления Кромвеля было, вероятно, последним периодом военной диктатуры в Англии и временем, когда в стране решающее слово было за армией, а отнюдь не за флотом, я надеялся, что в следующие пару десятилетий мои отношения с лаймами останутся стабильными.
Но ситуация с голландцами только ухудшалась. И хотя до полной торговой блокады дело не дошло, ибо голландцам очень нужны были и мой хлеб, и мои меха, обеспечивающие существенную долю оборота Амстердамской биржи, все остальное резко усложнилось. Вплоть до того, что трудившимся на просторах России восьми тысячам голландцев были разосланы письма, в коих от них требовалось немедленно разорвать контракт с русским царем и вернуться домой. Из этих восьми по контракту со мной в данный момент работали лишь три тысячи, остальные уже давно завели свое дело или нанялись к частным мануфактурщикам и заводчикам. Так что уехало только около двух с половиной тысяч. Но из них почти три сотни офицеров. Образовавшиеся три сотни вакансий в армии и на флоте надобно было срочно заполнять. Впрочем, это была наименьшая из проблем. После Польской войны у меня имелось достаточно подготовленных и прошедших испытание в боях русских офицеров, а флот активно плавал и время от времени воевал… А уж учебных стрельб у меня в армии и на флоте устраивалось едва ли не на порядок больше, чем в любой другой армии и флоте мира… Кстати, во время них выяснилась определенная закономерность. Оказывается, основной причиной того, что орудия приходили в негодность, являлось выгорание затравочного отверстия. И в пушкарской розмысловой избе придумали сделать отдельную затравочную трубку, которая вворачивалась в затравочный канал, а после того, как она прогорала, ее можно было вывернуть и заменить новой. Причем лучше всего держалась не бронзовая, а чисто медная трубка…
Вскоре ко всему этому прибавились и осложнившиеся отношения со Швецией. Старый волк Оксеншерна слабел, а взрослеющая и забирающая себе все больше власти юная королева Кристина испытывала к нему все большую неприязнь. Что не замедлило отразиться и на его восточной политике. Наша с ним встреча произвела на Акселя Оксеншерну неизгладимое впечатление, и он уверовал, что лучший выход для Швеции — не будить восточного лиха. Но Кристине, а также ее ближайшим друзьям и советникам во главе с Магнусом Габриэлем де ла Гарди застили глаза блестящие победы шведского оружия в Германии. Поэтому меня она не боялась. К тому же ее одолевали шведские купцы, напрочь вытесненные из бешено прибыльной хлебной торговли вследствие итогов Польской войны и обнуленных Оксеншерной торговых сборов и пошлин, кои он упорно поддерживал таковыми. И она склонялась к тому, чтобы привлечь их на свою сторону в борьбе с ненавистным ей канцлером изменением этих пошлин. А вот этого уже не мог себе позволить я. Хотя у меня был порт на Бутылочном острове (ну который в оставленной мною реальности назывался Котлин) и доступ к Курляндским портам, но доставлять грузы туда было гораздо сложнее и дороже, чем по Западной Двине через Ригу. К тому же в случае резкого обострения шведские корабли явно попытаются блокировать и мои порты, и всю мою балтийскую торговлю. А мой Балтийский флот был намного, в разы, слабее шведского. Так что все шло к столкновению, кое должно было обойтись мне довольно дорого. Так как и лишнего войска у меня не было. Ибо зашевелились и поляки…
Все прошедшие после поражения в войне пять лет король Владислав IV Ваза сидел в Кракове тише воды ниже травы, каждый год исправно выплачивая мне в счет контрибуции по восемьдесят тысяч злотых. Более не получалось. Но едва начались все эти напряги, как он поднял голову и принялся искать, где бы подгадить. Своры собравшейся вокруг короля польской шляхты и магнатерии, коей приходилось существовать непривычно впроголодь, поскольку все доходы с их земель пока шли в мою казну, принялись рыскать по оккупированным моими войсками землям и грабить крестьян, купцов и иных людей, обвиняя их в том, что они «склонились перед москалями, а потому теперь такие же москали…». Генералу Татарьину, командовавшему оккупационной армией после того, как Скопин-Шуйский убыл в Москву, посыпались петиции от поляков, и ему пришлось собирать разбросанные по гарнизонам драгунские полки и предпринимать усилия по розыску шляхетских банд. После того как за два месяца были уничтожены семь отрядов численностью от ста пятидесяти до полутора тысяч человек, поляки попритихли. Однако выплаты за этот год Владислав задержал и осуществил их, только когда Татарьин двинул к Кракову войсковой корпус в пятнадцать тысяч человек.
Ну и до кучи зашевелились и османы…
Короче, чем дальше, тем больше я напоминал себе человека, который пытается заткнуть пальцами все новые и новые образующиеся дырки. Пальцев пока хватает, но число дырок все растет и растет. И неизвестно, что кончится раньше — дырки или пальцы…

9

— Ну что, Петро? Видно что?
— Нет, батько, темно… вода вокруг.
Кошевой атаман Андрий Перебийнос тяжело сгорбился. Но тут беглая волна ударила в борт лодьи, и та завалилась набок. Сидевший за рулевым веслом атаман тут же вцепился в руль и заорал:
— Навались, браты-казаки, навались!..
И казаки навалились. А куда было деваться? Шторм мотал их по этому чужому, холодному морю уже третий день. Застывшие руки уже еле ворочали ставшие почти неподъемными весла, глаза слипались, в желудках урчало, потому что то, что им удалось кинуть в брюхо за эти три дня, могло бы уместить на малой в ладонь тряпице. К тому же кончалась пресная вода. А берега все не было…
Какой черт занес их сюда, на самый край земли, за тысячи и тысячи верст от родимого Чигирина? Атаман вздохнул. Да кто ж знал, что оно так повернется-то?
В тот день, когда все началось, он стоял в казачьем круге и вместе со всеми ржал над царевым дьяком, прибывшим требовать от присягнувших царю казаков согласно принятому ими «Уложению о царевой казацкой службе» покинуть свои дома и любовно высаженные и лелеемые уже десятилетия сады и переселиться невесть куда — в пустые и необжитые степи, где испокон веку промышляли лишь казацкие ватаги и никогда не было постоянного людского жилья, кроме редких запорожских зимников…
— Остерегитесь, казаки, — вещал дьяк, — не гневите царя-батюшку. Не рушьте данного слова! Царь наш русский, православный, батюшка Федор свет Борисович, строг, но справедлив. Коли попросите от него вспомоществования на обустройство на новом месте или еще какой легкости, то может и встречь пойти. А вот отказу не потерпит. Ибо сам слову верен и от всех иных того же ждет!
— А не было уговору дома да хозяйство кидать! — заорал Пилип Жаворонок.
— Так! — подхватили казаки. — Добре! Не было такого уговору! Любо говоришь!
— Так как это не было? — изумился дьяк. — Вот же, гляди, что в «Уложении» написано…
— Да гнать его… — заорал кто-то, — да и вся недолга!
— Верно! Верно баешь!
Атаман перестал смеяться. Казаки заводились. И это вполне могло окончиться для царева дьяка шибко худо. Нет, королевских посланников казаки не раз гнали взашей, а то и пороли, но ныне они уже не под польским королем, а под московским царем. А это совсем другое дело. Так что лучше поберечься, а то как бы оно чего не вышло…
— Ты вот что, государев человек, давай-ка тикай потихоньку отсель, с круга, в полковую избу. От греха подальше. Сам видишь, казачки разошлись, можешь и плеткой по телесам схлопотать… — Атаман потянул дьяка за рукав.
Дьяк окинул его мрачным взглядом и, не сопротивляясь, двинулся за Перебийносом.
— Ох не дело вы затеяли, казачки, ох не дело… — вздохнув, покачал головой гость, когда они вошли в горницу и уселись за стол, на который хозяйка тут же принялась метать румяные пампушки.
— Ну ты сам посуди, государев человек, — ласково начал атаман, — ну как можно дома да хозяйство бросить? Никак на такое казачки не согласятся. А в остальном мы государю — верные слуги…
Дьяк досадливо сморщился. А Перебийнос продолжил:
— И опять же с Дону-то эвон вы никого не переселяете. Как жили казачки, так и живут.
— Так, да не так… Дон-то пока еще украина и есть. Да и то там из реестровых токмо тысячи три осталось. Остальные уже на Кубань и Терек перебрались. А кто уже и на Яик подался… К тому же те украины покамест тихие, османы там не шибко озоруют. А вот новые границы… э, да что там говорить! Одно то, что вы царского повеления не выполнили, все разговоры всякого смыслу лишает…
— Так вот ты и поясни царю-батюшке, что нельзя так с казаками-то… — снова начал атаман, но дьяк уже смотрел на него как-то… ну как на обреченного, что ли… И вот именно тогда у Перебийноса впервые как-то защемило на сердце.
Дьяк уехал. И без урону. Так что атаман понадеялся, что все обойдется. Но ровно через две недели атамана разбудил громкий барабанный бой…

— Зе… земля! Земля-аа!!!
Андрий Перебийнос встрепенулся и чуть приподнялся, пытаясь разглядеть, что же там такое углядел востроглазый Петро. Но сквозь штормовую муть ничего не было видно. Сидевшие на дне лодьи бабы, сбившиеся в огромную кучу, кое-как укрыв от летящих внутрь стылых брызг самых молодшеньких из детишек, при этом крике тут же зашевелились и закрутили головами.
— Где, Петро? — переспросил атаман.
— Да вон, батько, вон же… горы видны!
— Где? — Атаман поднялся во весь рост. Несколько мгновений он всматривался, щуря глаза и смаргивая висевшую в воздухе водяную пыль, а потом тоже увидел… — Точно! Братцы, а ну, навались!..

Их взяли тепленькими. Прямо в постелях. Только Роман Прокопенко, лихой казак, есаул, заперся в доме с шестью сыновьями и принялся палить из окон, не подпуская к дому царевых стрельцов. Но командовавший стрельцами полковник, потеряв троих ранеными, велел подкатить две пушки и дал по дому шесть залпов. После чего стрельцы вынесли из посеченной насквозь картечью саманной мазанки Прокопенко четырнадцать тел — самого Романа, шести его сыновей, его жены, дочери, невестки, двух внучек и обоих родителей. Бабы, увидев это зрелище, завыли, заголосили… Но больше никто оказывать сопротивление не решился.
Казаков вывели на площадь и усадили на землю. А через полчаса одиннадцать полковых кузнецов принялись споро заковывать казаков в железа. По одному. Еще через час драгунские разъезды пригнали на площадь две сотни казаков, живших на соседних хуторах.
Перебийнос смотрел на все происходящее мрачным взором, а когда на площади появилось начальство, улучил момент и встал перед проходившим мимо полковником:
— За что ж вы нас так, православные? Вместе ж с ворогом бились. Вместе поляка гоняли!
Полковник остановился, смерил атамана взглядом и… вздохнул.
— Не надо было вам бунтовать, казачки, ой не надо… Нешто не поняли, что уже в другом государстве живете? Царь-батюшка бунта дюже не любит. Он почитай два года всей земле русской противился, что вам на выручку идти хотела, токмо потому, что вы-де против своего законного государя бунтовать вздумали, а вы ужо против него… — И полковник махнул рукой.
Атаман сглотнул. Вот ведь попутал бес… защемило же у него тогда сердце. Не послушался предчувствия… да и не остановить тогда было казачков, ой не остановить. Привыкли они к вольнице…
— И что нынче с нами будет? — глухо спросил он.
— А что у нас с татями делают — в железа, да на рудники уральские.
Казаки, чутко прислушивающиеся к его разговору с полковником, зароптали, загомонили горячо. Но тот только взглядом повел, как стоявшие густыми шеренгами вокруг собранных на площади казаков стрельцы тут же взяли ружья на изготовку. И гомон утих. Полковник покачал головой и двинулся дальше. А на плечо атамана опустилась чья-то тяжелая рука. Перебийнос обернулся. Рядом с ним стоял капрал конвойной команды, которая отводила казаков к кузнецам. Атаман набычился и резким движением плеча скинул руку.
— Чего тебе? — грубо произнес он.
— Пойдем, казачок, к кузнецу, — довольно миролюбиво отозвался капрал. — Твоя очередь.
— Я атаман! — вскинулся Перебийнос. — Да как ты смеешь…
— Не то говоришь, — нахмурился капрал. — Можа, ты и был  атаманом. То мне не ведомо. А ныне ты токмо бунтовщик против государя. И никто более. Так что добром иди. А не то прикладами погоним. Да и закуем в большие железа, а не в легкие. Понятно?
Атаман сдержал характер и опустил голову. Обидно капрал говорит, но… верно. Не поспоришь.
— Ну так идешь или стрельцов звать?
Перебийнос тяжко вздохнул и, медленно переставляя будто налившиеся свинцом ноги, двинулся за капралом. А что он мог сделать?..

Лодью вынесло на берег небольшой бухточки, к счастью казаков, оказавшийся в этом месте отлогим. Казаки тяжело выпрыгивали из лодьи и хватались за борта, стараясь оттащить громоздкое судно подальше от линии прибоя. Атаман выпрыгнул одним из первых, ухнув в воду по пояс и едва не опрокинувшись от обратной волны, схлынувшей с берега.
— Давай, браты, давай, козаченьки. Немного ужо…

Из Черкасс их сначала отправили в Корсунь, где к полутора тысячам чигиринских казаков прибавилось еще шесть сотен корсуньских, кои тоже напрочь отвергли царево повеление. Гнали их неторопливо, едва по десятку верст в день, кормили, к удивлению атамана, тоже добро. Не вдоволь, но и не впроголодь. И даже с мясом, опрастывая в котлы полевой кухни большие двухфунтовые банки тушенки, с которой атаман, да и остальные казаки познакомились еще во время Польской войны. Так что к середине октября они едва добрались до Киева. И там их встретил сам глава Разбойного приказа великий боярин Подольский.
— Ну что, казаки, сами видите, к чему вас привело ваше бунтовство, — начал он, обойдя двух с лишним тысячную колонну казаков. — Небось теперь понимаете, как оно супротив царя бунтовать?
Казаки угрюмо молчали. Великий боярин покачал головой и вздохнул.
— Весть я вам принес, казаки, уж не знаю, добрую или нет…
Казаки насторожились. Добрых вестей они не ждали, но и худые-то какие шибче того, что уже случилось, могут быть?
— Дело в том, что… отмолили вас у царя ваши бабы, казачки. Как вас из Чигирина увели — собрались они да и побежали на Москву. Где добрались аж до самой царицы. Бросились ей в ноги и слезно просили ее за вас и за детей своих малых.
Казаки оживились. Нечто какое-нибудь послабление будет?
Великий боярин покачал головой.
— А того бабы не знали, что царь, когда за бунтовщиков али еще каких татей кто просит, еще больше серчает. Вот таков у него ндрав. Ну да дедова кровь…
Казаки понуро затихли. Да уж, что есть — то есть. Всем в православном мире было известно, что ндравом царь-батюшка в своего деда, самого страшного из опричников Грозного царя, Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского, что имел прозвище Малюта…
— Но совсем своей царице царь-батюшка отказать не смог, — продолжил между тем великий боярин, — и потому послал меня, чтобы я спросил вас, а согласны ли вы, казаки, теперь  отправиться на дальние украины Руси-матушки со свои чады и домочадцы, где и нести по вере и слову казацкую службу порубежную?
Казаки радостно загомонили. Кое-кто в возбуждении даже выскочил из колонны. Да конечно же! Да нечто они какие непонятливые?..
Но боярин вскинул руки:
— Не поняли вы меня, казачки… не на Днестр и Днепр вам теперь государь велит идти, а в совсем другую сторонку. Сторонку дальнюю, восходную…
Казаки притихли.
— А идти туда надобно год, а то и более. И местами суровыми. Где мороз таков, что деревья лопаются. Где от одного жилья до другого — неделю, а то и две ехать. Где лежит море великое! Да не теплое да ласковое, по коему вы на своих чайках в походы хаживали, а бурливое да студеное. — Боярин замолчал и окинул взглядом притихшую колонну. — Вот в тот край вас государь и готов отпустить на службу с чады и домочадцы. Так что думайте, казаки. Даю вам на то два дни. Коль согласитесь — государь повелит ваши чады и домочадцы собрать и сюда доставить. Оне уже и так все на узлах сидят — вашего решения ждут, чтоб за мужем да сыном вдогон кинуться, а коль нет, — глава Разбойного приказа пожал плечами, — ваша судьбина вам уже ведома…

— Петро, Прокоп, Пилип, Остап, айда на вон тот мыс! Рубите дрова и костер складывайте. Эвон шторм как лодьи раскидал. Надобно нашим знак подать, куда править. Остальные — разгружать лодью. Да шибче давай! Лодью еще дальше от прибоя оттащить надобно. Не дай бог, шторм разыграется, — командовал атаман.
Но казаки не нуждались в понуждении. Каждый в свое время походил с запорожцами по морю, и потому морская сноровка была у всех. Тем более что за последние три дня казаки уже почитай и с жизнью успели распрощаться. А тут вроде как появилась надежда…

Рядили казаки недолго. О том, каковы порядки на рудниках, ведомо было не шибко, но, судя по тому, что работали там почти сплошь кандальные, ничего особо доброго ждать не приходилось. Дальняя дорога немного пугала, но, порасспросив конвойных, выяснили, что и в тех краях русские люди уже живут. Так что все приободрились. К тому же, куда б их ни занесла судьба да воля царская, сама мысль о том, что там они будут с женой да детишками родными, грела… Эх, казаки-казаченьки, знать бы тогда, куда она занесет, может, и решило бы большинство не пытать судьбу, а отправиться на рудники, да и сгинуть там, ни жинок, ни детишек не мучая. Но все мы задним умом крепки… А тогда почитай единодушно порешили принять цареву волю и отправиться куда царь-батюшка повелит. Ибо что бывает, когда противу царевой воли идешь, уже всем было наглядно показано.
К Рождеству казаков довели до Вятки. Там были выстроены большие длинные избы, в коих казаков ждали их семьи. Шуму, гаму, воплей бабьих да слез было немерено. И полати в тех больших избах ночами скрипели почитай беспрерывно. И казаки, и жинки их отрывались, соскучившись… все семь ден, кои были им выделены великим боярином Подольским от щедрот царских. А сразу после Нового года двинулись казачки дальше. Все так же в цепях и с охраной. А семьи их должны были тронуться через неделю после них, как чуть спадут морозы и подойдут крестьяне из посошной рати с санями.
К весне добрались до Тобольска. За две недели построили для себя, конвоя и для следовавших за ними родных лодьи, а потом спустились по Иртышу до его слияния с Обью и уже по ней поднялись Ачинска-городка. Там провели неделю и двинулись дальше. К февралю уже добрались до Байкала-озера, кое и перешли по льду, обосновавшись на противоположном берегу и принявшись рубить избы, ожидая семьи. За время дороги все истрепались, поэтому, когда вместе с семьями их нагнал караван не только с провиантом, но и с казенным стрелецким платьем, жалованным им царем, дюже тому обрадовались. А также тому, что в сем караване привезли и их казацкое оружие, кое было изъято еще в Чигирине, да так и лежало в мешках и связках…

— Атаман, атаман! — Петро несся с мыса во весь дух. — Атаман, там еще лодьи гребут!
— А много ль?
— Шесть. Три вместях держатся, а остальные поодиночке. Видать, костер наш заметили!
— Добро, — сдержанно кивнул Перебийнос, — небось выгребут…
Но на сердце все равно было тревожно. Шесть из почти сотни. Где остальные-то? Неужто такую дань забрала дева морская, что правит здешним морем? А и то сказать — могла и осерчать. В лодьях-то не только казаки, а и бабы, и девки. А всем известно, девы морские дюже ревнивы и соперниц на море не терпят. Потому-то у моряков баба на корабле — самая, почитай, плохая примета…

К началу мая добрались до Ингодинского зимовья. Там полковник Кузьмин, который принял их в Тобольске от главы Разбойного приказа, велел остановиться и снять с казаков железа.
— Все, казачки, с сего момента далее сами пойдете. Вместях с семьями. И оружные. Здеся ваша тягота кончается, и отсель уже начинается служба.
Казаки обрадованно кинулись к возам, на которых было их оружие, и вскоре оттуда донесся… густой мат. Сваленное на возах в кучи навалом оружие за два года пути изрядно заржавело. И казаки ругались, кляня на чем свет стоит тех, кто так попортил их боевую справу…
Два следующих дня казаки чистили и приводили в порядок оружие, в чем им шибко помогали их бывшие конвойные. А затем полковник велел казакам построиться и достал из своей сумки запечатанную грамоту.
— Значит, так, казаки, — начал он, взломав печать и прочитав грамоту, — велит вам государь спуститься по Амуру-реке до самого моря. А там недалече лежать будет остров большой именем Са-ха-лин, — по складам прочитал полковник незнакомое слово. — И надлежит вам, казаки, осесть на том острове, где народ именем айну обитает. И нести охрану пределов русских от всяких ворогов и татей, кои на них покушаться вздумают.
Казаки угрюмо молчали. Они-то думали — все, тяжкий путь закончен и здесь им теперь предстоит обживаться. А оказывается, им еще плыть и плыть.
— А ежели мы не пойдем на этот твой Сахалин? — вывернулся тут перед полковником Миколай Наливайченко. Зол был казак, дюже зол. И в полной боевой справе. Потому что в пришедшем караване не было его молодой жены с маленькой дочкой. Рассказали бабы, что совсем она измучилась дальней дорогой, да и закрутила с кем-то из стрельцов шашни в Иркутском остроге. Где и осталась. — Да не токмо не пойдем, а еще и тебя с твоими стрельцами посечем да и уйдем на вольную волю?
Полковник скупо усмехнулся.
— А я, казак, смерти не боюсь. Потому как жизнь прожил верную, стране и государю служа и народ православный от ворога обороняя. А вам скажу — с сего места вы вольны идти куда хотите, хоть по царевой воле, хоть по своей… Да только эвон там, — полковник указал на реку, — ниже, на Амуре-реке уже почитай двадцать лет сидят трое бояр. Им государь повелел идти на Амур-реку, еще когда никто о ней и не слыхивал. Вот они и испросили, где ж ее искать, а царь-батюшка им ответствовал — найдете. И нашли. Токмо их поначалу четверо было. И один в сторону ушел, порешив, что по своей воле лучше устроится. Два года тому, как его зимовья нашли. Вымерли все. С голоду. А энти — царевой воли послушались. И ныне не просто живы, а еще и вотчины имеют немалые. Дауров в православие обращают. А царь-батюшка, видючи их рвение, их простил и кажин год подмогу шлет — зелье пороховое, пищали, да ясак, что они со своих вотчин имают, по доброй цене в казну берет. — Полковник обвел ряды казаков спокойным взглядом. — Ну да доберетесь — поспрошаете. — После чего он повернулся к Наливайченке и боднул его тяжелым взглядом. — Вот так-то, казак…
До боярских вотчин они добрались быстро. Там Перебийнос вручил боярину Кошелеву-Амурскому еще одну цареву грамотку, кою передал ему полковник перед самым уходом. Боярин был как бы негласным старшиной этих мест, потому как единственный остался из тех трех, что пришли на эти земли, как и они, с чады и домочадцы. Двоих других уже Господь прибрал, и их вотчины сыновья держали. Боярин грамотку прочел и задумался.
— И сколько ж вас?
Атаман вздохнул.
— Почти пять тысяч душ.
Боярин покачал головой.
— Много, мы вчетверо меньшим числом сюда шли — и то намаялись… Хотя нонича на всем пути острожки стоят, проводники караваны водят. А мы-то наобум шли, ничего не ведая… — Он снова помолчал. А затем вдруг предложил: — А оставайтесь у меня! Землю выделю, справой обеспечу и ссуду дам — не обижу.
— И волю и вольности казацкие тоже? — хитро улыбнулся атаман.
Боярин вздохнул.
— Это — нет. Казак — человек государев. А мне своей вотчиной с государем делиться незачем. У меня с им другой договор.
— И что, — поинтересовался Перебийнос, — блюдет государь договор али как?
— На это жаловаться грех, — серьезно отозвался старый боярин. — Блюдет. Да еще и поболее, чем было уговорено… Но ты все равно подумай. У меня крестьяне живут — казакам и не снилось. Тут места глухие, русским людям друг за дружку держаться надоть. Потому я своих крестьян и сам не забижаю, и кому другому не шибко даю.
— Нет, боярин, — мотнул головой атаман. — Ты эвон, видишь, свой договор с государем исполнил, и он тебя не обидел. А у меня тоже с царем-батюшкой договор имеется. Так что — прости, не останусь…

За ночь шторм подутих, и к утру в бухту, где пристала лодья атамана, подтянулось еще два десятка лодей. К тому моменту успели нарубить в сосняке лапника и соорудить малые навесы от дождя, под коими укрылись бабы и детишки. Атаман всю ночь и день до полудня проторчал, вглядываясь в море, на мысу, на коем был разведен костер. Но более никого не появилось. Когда к нему поднялся его старый соратник еще по Сечи есаул Микола Переоридорога, Андрий тяжело поднялся с камня и шумно вздохнул.
— Сгинули, видно… Ну да немудрено, лодьи-то из сырого леса ладили…
— Не хорони пока казаков, — отозвался есаул. — Наши-то тоже из сырого леса ладили. И ничего, выдержали. Наловчились уже. За все время пути уж третий раз лодьи себе ладим. И все из сырого леса. Найдутся… — Он осторожно взял атамана за локоть. — Ты бы, батько, спустился. Бабы там зерновой каши наварили с тушенкой. Поесть бы тебе…
Атаман скрипнул зубами.
— Эх, надоть было по реке и далее спускаться! А я дурак… — И он с горечью рубанул рукой.

Быстро двинуться далее вниз по Амуру не удалось. Потому как у бояр начались шибкие дела с журженями, и они упросили казачков задержаться хотя бы до осени и помочь отбить напасть. А взамен обещали поделиться рухлядью и снабдить не токмо провиантом, как то было указано в грамотке, но еще и семенами, а также и птицей с животиной на развод. И атаман порешил остаться. Но осенью также в путь не двинулись, потому как много казаков оказалось поранены. Журжени дрались дюже свирепо. Слава богу, погибших за все лето оказалось только семеро. Среди них и Наливайченко, коему, похоже, без его молодой жинки и свет белый стал не мил. Ох, чего бабы с казаками-то делают… Так что в путь тронулись лишь следующей весной, взяв добро припасов и всего, что было обещано. Тем более что к боярам на помощь из сибирских городков и острогов набежало дюже охотников, коим царь обещал добро заплатить. Впрочем, сотни полторы из них, прослышав, куда идут казаки, решили присоединиться к ним и идти искать этот остров. Про царя ходило много диковинных слухов, и они посчитали, что там едва ли не земля обетованная, коли государю про нее ведомо стало. Не иначе Пресвятая Богородица ему на ушко о сем шепнула. Ну как обычно… Но и без этих прибившихся к казакам охотников у бояр оказалось добро воинских людей. А тут еще прошел слух, что сюда на помочь должно вот-вот двинуться великое царское войско… От каких известий атаман и казаки только еще более укрепились в своей решимости исполнить все, что царь-батюшка им повелел. Небось и их он тако же не бросит, как тех, кто ныне по Амуру-реке сидел…
Амур оказался рекой коварной. Казаки изрядно намучились, стаскивая с мелей свои тяжелые лодьи, в кои загрузились со всем скарбом и живностью. Так что когда в одном из селений народца, коий именовался дючеры, выяснилось, что до «большой воды» по реке еще идти и идти, а ежели напрямик, то близко, а на побережье, мол, как раз и живет тот самый народ айну, коий непременно знает, где тот самый остров Сахалин, все единодушно порешили, что пора, мол, и ноги размять. Тем более что дючеры говорили, что там-де ближе к устью живут иные народы, кои всех прохожих и проезжих шибко стрелами бьют и вообще им всякие иные напасти творят.
Но то «близко» оказалось совсем не так и близко. К «большой воде» казаки с проводниками шли почитай три недели. Но зато, когда вышли и отыскали тех самых айну, оказалось, что те на самом деле знают про остров Сахалин. А на вопросы, где он расположен и далеко ли до него бо близко, тыкали рукой на море и, точно так же как дючеры, бормотали как попугаи — близко, близко…
Однако наученные горьким опытом казаки лодьи принялись ладить со всем тщанием. У этих нехристей-то «близко» — совсем не то «близко», что в далеком Чигирине. Поэтому от греха… На их беду, все это время погода стояла прекрасная, и казаки расслабились. Сладив лодьи, они еще раз поспрошали направление на этот загадочный остров Сахалин, а потом загрузились в лодьи и отплыли. А спустя полтора дня после того, как они вышли в море, начался шторм…

К концу недели выяснилось, что прав-то оказался Переоридорога, а не атаман. Потому как на шестой день после того, как они пристали к этому берегу, с мыса, на коем теперь постоянно горел костер и стояли дозорные, закричали, что видят лодью, идущую вдоль берега. Атаман, только прилегший чуток отдохнуть от навалившихся на него забот по хотя бы малому обустройству на новом месте, ибо даже если эти места и не были тем островом, до коего им царем-батюшкой велено было добраться, двигаться дальше сразу все одно было невозможно, выскочил из шалаша в одном исподнем. Вскинув к глазам ладонь, он впился взглядом в водную гладь и, не обнаружив никого, уже совсем было набрал в легкие воздуха, чтобы выругаться на нерадивых дозорных, как вдруг из-за мыса, грузно переваливаясь на волнах, выплыла идущая на веслах лодья.
— Глянь-кась, Остап Онищенко на рулевом весле, — тут же определил Переоридорога. — Ну что, батько, я тебе баял? Живы наши, точно…
Так оно и оказалось. В той бухте, в коей пристал Онищенко, сбереглось еще шестнадцать лодий. А чуть попозднее сыскали и большинство остальных. Недосчитались только около одиннадцати лодий. О них поскорбели, но недолго — надо было обустраиваться.
Местных отыскали быстро. Это оказались все те же айну, коих уже все свободно отличали от остальных насельников здешних мест по густым, почти как у русских, бородам. На вопросы насчет Сахалина айну кивали головами и указывали куда-то в сторону моря. Но ничего более понятного от них добиться не удалось. В конце концов Перебийнос плюнул и решил считать Сахалином тот остров, на котором они высадились. Это остров? Остров. Айну здеся живут? Живут. На вопросы о Сахалине головой кивают? Кивают. Так что еще надо? Но на самом деле это были отговорки… Атаман просто боялся еще раз выходить в коварное море на утлых лодьях из сырого дерева…
В этот год ничего посеять не удалось. Зато удалось уговориться с айну, страдавшим от набегов неких «ся-муря», о том, что те станут выделять им пятую часть добычи, улова и урожая, коий, правда, был весьма скудным, потому как айну жили по большей части охотой, рыбной ловлей и собирательством, ну да нехристи — что с них взять, взамен на защиту от этих самых «ся-муря». Для чего атаман с есаулами две недели с лишним ходили вдоль берега, выбирая места, где ставить остроги. Потому как селиться всем вместе было шибко неудобно. И от этих самых «ся-муря» защитишь токмо горстку айну, да и на самих окрестных айну тяготы большие. Всего решили заложить десять острогов, в коих поселить от двух до двух с половиной сотен казаков с семьями, и еще заложить по нескольку хуторов вокруг.
«Ся-муря» появились уже через неделю, как казаки окончательно определились с местами острогов. Они пришли на четырех гребных судах и высадились в двух верстах от самого крайнего острога, в большой деревне айну, из которой и прибежал к казакам малец с известием. Панас Палий, поставленный наказным атаманом этого острога, быстро собрал казаков, велел бабам с робятенками спрятаться подальше от берега, а сам с казаками двинулся к деревне.
«Ся-муря» чувствовали себя в деревне вольготно, четыре их довольно диковинного вида корабля стояли вплотную к берегу, врезавшись в песок острыми килями. Панас некоторое время разглядывал разворачивающуюся картину грабежа деревни, а затем повернулся к казакам.
— Значит, так, робяты: первым делом захватываем корабли. У них там народу, вижу, не шибко много. Так что справимся быстро. Вон там, под бережком, быстро пробежим — и айда. А ужо оттоль, с кораблей, и начнем палить по тем, кто сбегаться начнет. Оне ж корабли нам никак отдать не смогут, так что полезут. Тут-то мы их и прижмем…
Так все и вышло. На лодьях «ся-муря» оказалось всего по десятку охранников, кои завопили уже тогда, когда казаки полезли на борт. Завопили и бросились на казаков, воздев над головой какие-то слабо изогнутые сабли, кои держали еще к тому же обеими руками. Это ж как двумя руками на сабле биться-то? Да такого бойца зарубить — делать нечего… С охранниками справились быстро, а затем организовали «казачью пальбу», когда полсотни лучших стрелков, засев у бортов, почти беспрерывно палили из пищалей, кои споро заряжали для них остальные полторы сотни казаков…
Через час, когда берег оказался завален трупами «са-муря», которые не придумали ничего, кроме как тупо бежать к своим кораблям, воздев над головой все те же слегка изогнутые сабли, сотня казаков выбралась из лодок и двинулась прочесывать деревню. В деревне обнаружилось еще около двух десятков «са-муря», большинство которых пришлось посечь, а шестерых удалось взять в плен. А вообще особого впечатления на казаков они не произвели. Одеты — бедно, большинство — босые, остальные в примитивных деревянных опорках, шлемы — только у трети, бронь — вообще у десятой части, мечи — из дрянного железа, из другого оружия лишь копья и луки, кои почти все были оставлены на кораблях. Так что из трофеев самым ценным оказались корабли. Ну и железо. Потому что назвать эту рухлядь оружием ни у кого язык не повернулся. Все надо было перековывать…
По возвращении в острог тут же отослали донесение атаману и известия по остальным острогам, где подробно описали все, что узнали. Ну и отправили атаману часть трофеев на двух кораблях. Вместе с четырьмя пленниками. Один корабль решено было подарить Перебийносу, поскольку корабли оказались куда более легкими в ходу, чем имеющиеся лодьи, а остальные являлись законной военной добычей. Двух оставшихся пленников решили использовать для изучения языка будущего противника.
До конца осени «ся-муря» приходили еще четыре раза, а последний ажно на двенадцати кораблях. Причем ни один из этих двенадцати в тот раз к берегу не приставал. Прошли вдоль берега на почтительном расстоянии, рассматривая свежие стены острогов и стоявшие в бухтах захваченные суда. Атаман, собрав донесения, долго качал головой, а затем повелел укрепить два оконечных острога с каждой стороны всей линии острогов, кои были устроены так, что располагались друг от друга максимум в дне пути. Ну чтобы можно было в случае чего быстро прийти на помощь товарищам, даже если корабли использовать было бы невозможно. В крайних острогах с помощью прибившихся сибирских казаков заложили по две башни, из коих можно было обстреливать лезущих на стену, а оказавшийся среди них же добрый оружейник из собранного железа сумел сковать несколько «дробовых пищалей», стрелявших каменным и железным дробом.
Но все понимали, что это мера временная. Нужны были пушки. Да и огненный припас был на исходе. А делать его было не из чего — если уголь можно было еще нажечь, то ни ямчуги, ни серы обнаружить не удалось. Поэтому по весне было решено отправить на паре захваченных кораблей гонцов на Большую землю. Докладать о выполнении царева повеления и просить помощи. Хотя у атамана и свербела червоточинка сомнения — а верно ли они на Сахалине?..
Зиму пережили в общем нормально. «Ся-муря» не беспокоили, погода также была не шибко сурова, в родных местах и поболе снега наваливало. Немного напрягало отсутствие солнца. Ясные дни случались на острове очень редко. Но припасу, что натащили айну, хватило с лихвой. Избы до холодов построить успели, но печи покамест класть было не из чего, отапливали очагами. Впрочем, народу в каждой избе зимовало десятка по три, так что не мерзли…
По весне выяснилось, что почитай все бабы брюхатые. Что всех тут же шибко развеселило. Тем более что где-то треть баб были невенчанные. Ну да батюшку взять все одно было неоткуда, поэтому решили не напрягаться и покамест жить как живется. А гонцам велеть просить еще и батюшку. Ну и пушек. Хучь бы каких…
Едва только успели отправить гонцов на одном из захваченных кораблей, как у крайнего острога, нареченного Починным, потому как его казакам первыми пришлось принять боевое крещение в здешних местах, появился почитай флот. Два с половиной десятка кораблей, с коих высадилось чуть не полторы тысячи «ся-муря» во главе с каким-то важным начальником, устроившим себе ставку на высоком мысу, на коем обычно располагался острожный дозор, следящий за морем. Но казаки успели послать гонца в соседний острог сухопутным путем, так что спустя шесть дней к осажденному острогу, успевшему отбить три приступа, при коих очень пригодились дробные пищали, подошла подмога числом почти в восемь сотен человек. В осаждавшей армии к тому моменту уже осталось едва ли не столько же. Так что внезапная атака, предпринятая, когда «ся-муря» полезли на очередной приступ, привела к тому, что от острога успело сбежать только три корабля. Пяток были сожжены, а остальные достались победителям. Так же как и полтора десятка пленных. Причем в столь малом числе их казаки были не виноваты. Эти дикие «ся-муря», увидев, как пуля одного из казаков сразила того важного начальника, а шансов победить у них не осталось, принялись массово резать себе животы…
Более до конца лета «ся-муря» не появлялись. А на исходе сентября до острова добрались посланные весной на Большую землю гонцы. Да не одни. Вместе с ними приплыл давно ожидаемый батюшка, а также рота стрельцов из добравшегося до Амура царева войска. Кроме того, командовавший войском генерал отправил им сотню бочонков порохового зелья, свинцового припасу и военного дохтура с тремя помощниками-лекарями. Но пушек не дал. Стрельцы и дохтур присланы были на время. А батюшка — как сам порешит. Генерал сообщил в грамотке, что отписал обо всем государю и ожидает от него распоряжений насчет казаков. Но не сомневается, что государь все усилия казаков оценит и одобрит. И оне нонича могут считать себя полностью свободными от всех вин. На том год и закончился…

10

— К торжественному маршу!..
Я сидел на смирном белоснежном Испогане, присланном мне еще десять лет назад персидским шахом, уж не помню по какому случаю, сурово сдвинув брови и выпятив уже наполовину седую бороду. За моей спиной расположилась живописная группа из десятка бояр и великих бояр. Я принимал парад по случаю очередного выпуска пушкарской военной школы. В принципе, на самом деле таковых выпусков было пять, поскольку помимо пушкарской в строю стояли еще и выпуски пехотной, кавалеристской и военно-инженерной школ, а также Военной академии. Однако для меня наиболее важным был выпуск именно пушкарской. Потому что в первой шеренге выпускников возвышался довольно-таки долговязый молодой человек двадцати лет от роду именем Иван, фамилией Годунов, являющийся моим первенцем и ныне занимающий государственную должность наследника престола. Впрочем, Годуновых сегодня на этом плацу, на коем выстроились еще и первые роты всех полков, составляющих гарнизон Одинцовского военного городка, было трое. Кроме меня и Ваньки в строю первой роты Калужского драгунского полка стоял рядовой-новик Данила Годунов, коему через месяц должно было исполниться семнадцать лет, лишь этой весной окончивший Белкинскую цареву школу. Ну а в сорока верстах отсюда, как раз в этой Белкинской царевой школе, еще только постигал науки и ремесла двенадцатилетний Федор Годунов-младший. Ну это уже к слову… Так вот, именно таким скоплением Годуновых на этом плацу и было вызвано мое здесь присутствие. Впрочем, в Одинцово я и так приезжал гораздо чаще, чем в иные военные городки. Ибо оно было расположено наиболее близко от Москвы…
— Поротно!..
Я повел взглядом по замершему строю, найдя высокую и худую фигуру сына. Он стоял третьим в шеренге. Рослый малый вымахал. И толковый. Через год службы выбился в капралы, а затем и в военную школу попал. И окончил ее ноне вторым по списку. Причем, судя по всему, мог бы и первым. Это инструктора расстарались. Всем известно, как я всех гоняю, требуя спрашивать со своих отпрысков еще куда более, чем с любого другого. Вот и, желая мне потрафить, подзавалили парня…
А куда деваться-то? У ребят не будет, как у меня, опыта двух  жизней и возможности смотреть на мир из временной растяжки в четыреста лет. А страна им достанется ох какая непростая. Так что необходимо закладывать традиции семейного воспитания. Я ведь почему принял решение и далее множить и развивать дворянство-то? Как раз именно из-за этих традиций семейного воспитания. Нет, социальные лифты в государстве необходимы. Дворянство не должно превратиться в замкнутую касту, свысока взирающую на остальных. Плохо кончится, причем и для дворянства, и для государства… Но вот то, что первую скрипку в государстве должны играть люди, превыше всего ставящие служение , — несомненно. А насчет социальных лифтов — я это дело уже предусмотрел. Так, два года назад по примеру Петра Первого я ввел в стране Табель о рангах. Правда, о десяти, а не о четырнадцати классах. Гражданские ранги начинались с писца и заканчивались великим боярином. Личное дворянство давалось только с пятого ранга — со стольника, а потомственное — с седьмого, с окольничего. Да и сама табель была слегка изменена. Скажем, думных дворян там не было вовсе, а бояр было аж два чина — просто бояре и великие бояре. Скажете, писец — не шибко благозвучно звучит? А типа какой-нибудь коллежский асессор, значит, благозвучнее…
А вот у военных личное дворянство давалось с первого же ранга — лейтенант, а потомственное с пятого — с майора. И начинать  службу все дворяне все одно должны были с рядового того полка, к коему были приписаны Разрядным приказом. Только выпускникам царевых школ давалась возможность выбрать род войск и полк, в коем они хотели бы начинать службу. Ну в пределах имеющихся квот, конечно. Спросите, почему им и уж тем более всем, а не, там, десятку лучших? Да потому, что, так сказать, по заслугам и честь. В царевых школах нерадивых неучей не было. Требования к уровню знаний и навыков, кои должны были показывать школьные отроки, — и ранее были вельми суровы, а теперь и еще ужесточились. Хотя в первые три года никого не отчисляли, предпочитая пороть. Даже Ваньке, коий все время обучения никогда не опускался ниже пятого результата на потоке, и то досталось раз шесть. Данила же, по характеру более мамин, чем мой, то есть натура куда более романтическая, сумел набрать такой результат за один первый же год. А Федьку мне даже пару месяцев назад, когда заезжал по делам в Белкино, пришлось успокаивать. Он был твердо уверен, что ему назначили порку несправедливо. Что, впрочем, на самом деле могло быть и недалеко от истины. Ибо в царевых школах действовал негласный принцип: как минимум раз в год каждый отрок должен побывать на конюшнях. Дабы знал и не забывал, каково оно… Но зато на четвертом году слабо успевающего выученика, по субботам не вылезающего из конюшен, где обычно и происходила порка, вполне могли выпереть из стен сего учебного заведения с формулировкой «за нерадение в учебе».

— На одного линейного дистанции!..
Я подобрал поводья. Смирный-то он, Испогань, смирный, но сейчас грохнут барабаны, грянет об утоптанную землю пара тысяч подкованных каблуков, а ну и вскинется. И полетит царь-батюшка, уже изрядно поистративший свою молодецкую стать и сноровку, из седла вверх тормашками…
— Шаго-ом — марш!
И они пошли…
К сыну я подошел уже после того, как торжественное прохождение закончилось. Он стоял в окружении приятелей по учебе радостно-возбужденный. Ну да все мужчины во все времена радуются, когда преодолевают очередное препятствие, очередное испытание, иначе какие же они мужчины?.. Заметив меня, школьный сержант зычно заорал:
— Смир-на!
Я махнул рукой и кивнул сыну, вытянувшемуся во фрунт вместе со всеми. А куда деваться, он — новоиспеченный сержант, а я — верховный главнокомандующий…
— Ну что, со мной поедешь? — спросил я, когда мы отошли в сторонку.
Выпускникам здесь, как в оставленное мною время, никаких отпусков не полагалось. Но отправляться к месту службы они могли «без особливой поспешности». А сыну ехать предстояло не близко — на Дальний Восток. Боевые действия велись ныне пока токмо там. Вернее, и там уже, считай, не велись. Экспедиционный корпус генерала Татищева благополучно добрался до Амура, где последовательно разгромил семи-, а затем и пятнадцатитысячное войско и взял Нингуту, важнейший журженский форпост на севере. После чего разгромил посланное против него сорокатысячное войско под командованием Цзиргалана, одного из двух журженских князей-регентов, являвшихся опекунами малолетнего Фулиня, сына умершего в тысяча шестьсот сорок третьем году хана Абахая. Хотя, как выяснил из допроса пленных Татищев, все предыдущие разы он громил войска, посланные другим князем-регентом, Доргонем.
В чем тут фишка, выяснилось быстро. Доргонь оказался жутко хитрым политиком и сразу после явно предугаданного им разгрома отстранил своего соправителя от власти, обвинив в страшном поражении, и… прислал послов с вопросом, чего нам надобно-то. С Татищевым был послан царев дьяк Посольского приказа Лукьян Белый, коему удалось заключить с маньчжурами не токмо перемирие, но еще и соглашение о границе. Кою удалось провести от озера Хулун-нур затем по реке Хайлар, далее по Ялухэ, потом по притоку Сунгари — Нуньцзян, после чего она шла по Сунгари, еще одному ее притоку Тудаоцзян и спускалась к Японскому морю с обратной стороны хребта Хамген. А спустя некоторое время заключили и союз. Причем на нем настояли именно журжени. Хотя они по этому договору и теряли гигантскую территорию, но им гораздо важнее было обезопасить северную границу. И коль уж не удалось сделать это военным путем, то, как я и рассчитывал, они были не прочь сделать это дипломатическим. А что касается потерь территории, то они собирались в ближайшее время их компенсировать…
Дело в том, что вот уже на протяжении долгих и долгих десятилетий все мечты и устремления журженей были направлены исключительно на юг — на вожделенный Китай. И они были готовы пойти на все что угодно, дабы освободить войска для решительного наступления. Царев дьяк Белый разъяснил им, что царь-батюшка сидит далеко, ехать до его столицы не менее года и землями этими он владеть никогда не рвался, так что ежели бы никто его людишек, что здесь осели, забижать не начал, то и войско его здесь никогда бы и не увидели. И журжени не упустили свой шанс. Ко мне в Москву были посланы послы, кои были провезены сначала по пустынным землям Сибири, а затем по многолюдным российским городам, а также завезены и в Одинцово, где убедились, что войск у русского царя еще много. После возвращения они доложили князю Доргоню, как оно обстоит с русскими и их государством на самом деле и что начинать с русскими войну на истощение — смысла нет. Доргонь проникся и начал активно продвигать идею союза. Ну и я, как обычно, когда это было выгодно мне самому, позволил себя уговорить.
Через полгода союз был заключен. Мы обещались поставить журженям пять тысяч старых фитильных пищалей и сто орудий, тоже старого образца, кои снимались с вооружения перестраиваемых крепостей и были предназначены в переплавку, а они взамен — пригнать лошадей, овец, коров и иной живности для новых поместий, а также поставить тысячу пудов ямчуги, пятьсот пудов свинца и триста серы. И разрешить моим купцам торговать по всей своей державе невозбранно… Так что мне оставалось токмо отправить в строившуюся на месте слияния рек Сунгари и Хурга Сунгаринскую крепость мастеров порохового дела, а также побудить купцов открыть там свои торговые представительства, и проблема снабжения Дальнего Востока всем необходимым — от воинского припаса до железа, ткани и хлеба — была решена. Что сняло с моего бюджета очень большой напряг. Да еще до кучи выяснилось, что в тех краях, особенно в Китае, имеется жуткий дефицит золота и стоит оно там не где-то в десять, как в Европе, а чуть ли не в пятьдесят раз дороже серебра. Что позволяло и снабжение войск организовать за куда как меньшие деньги…
Как ранее и планировалось, весь экспедиционный корпус был испомещен на землях в междуречье Сунгари и Уссури. Туда же, как и планировалось, в течение пяти лет были отправлены и сорок тысяч семей крестьян-переселенцев, то есть более ста пятидесяти тысяч душ, а также все захваченные в ватагах и разбойничьих притонах девки и бабы возрастом от тринадцати до сорока годов, коих по стране за пять лет набралось почти десять тысяч, для, так сказать, обихаживания нужд корпуса. Многие из них потом стали вполне добропорядочными женами посаженных на эти земли солдат…
Кроме того, туда же для окормления уже имеющейся паствы и умножения ее были отправлены еще около сотни священников, а также пять десятков монахов для организации на новых землях еще двух новых монастырей, и образована Сунгаринская епархия. В новой крепости на Сунгари была заложена первая на Дальнем Востоке царева лечебница, а через десять лет я планировать заложить там еще парочку. Ну а там поглядим, может, и еще до чего дело дойдет…
В общем, общее число русских поселенцев в бассейне Амура, Сунгари и Уссури к этому году уже превысило триста тысяч человек. Это было больше, чем общая численность всех живущих там аборигенов, многие из которых к тому моменту уже окрестились, вступили в общины и также стали считаться русскими. Так что общее число тех, кто считал себя православной веры и хотя бы худо-бедно способен был говорить по-русски, а также водил детей в церковно-приходские либо солдатские школы, уже вплотную приближалось к четыремстам тысячам. И в ближайшее время должно было продолжать расти куда как быстрыми темпами. Ну и после всего этого я надеялся, что теперь мир там также будет сохраняться довольно долго. Мне лезть южнее особого резону не было. То, что уже имеется, освоить бы… А журжени лет на сорок завязли в Китае. Да и потом можно было надеяться, что эти северные, довольно холодные и по сравнению с Китаем бедные и пустынные земли их не слишком-то и заинтересуют. Тем более что для восстановления контроля над ними с хоть сколь-нибудь реальными шансами на успех журженям требовалось выделить не менее чем трехсоттысячную армию…
С проблемой журженей вроде как разобрались. Но взамен на Востоке открылся еще один очаг напряженности. Две с лишним тысячи чигиринских казаков, отправленных мною «с чады и домочадцы» на Сахалин, самовольно отклонились от указанного маршрута (вот ведь своенравные какие, и здесь все по-своему переиначили) и вместо Сахалина очутились на Эдзо, как здесь пока называли Хоккайдо. Я, узнав об этом, едва не подавился. Ну только проблем с японцами мне еще не хватало… Но, как выяснилось, в это время Хоккайдо еще населяли почти исключительно айны, которых японцы резали и гнобили почем зря. А из японцев на крайнем юге острова сидел лишь небольшой и относительно бедный японский дайме Мацамай, коий занимался скорее грабежами, чем обустройством своего княжества. И казачки уже несколько раз дали по зубам ему самому и его разбойникам. Так что сейчас я ожидал, чем кончится дело. Дайме Мацамай то ли утрется, то ли побежит к своему господину сегуну просить помощи для защиты от наглых «длинноносых», и что ему в этом случае ответит сегун.
А неприятностей сегун мог доставить мне довольно много, потому как у японцев был довольно сильный по меркам тех мест флот. Потому что велеть казакам бросать на хрен только что обустроенные дома и построенные и укрепленные остроги и отправляться на север, на Сахалин, — у меня просто рука не поднялась. Наоборот, я на всякий пожарный повелел Северному флоту, в который развернулась моя бывшая дозорная эскадра, снарядить отряд кораблей на Дальний Восток, и сейчас двенадцать флейтов и три недавно построенных галеона уже второй год пробивались Северным морским путем из Архангельска к проливу между Азией и Америкой, коий уже, скорее всего, никогда не будет носить имя Беринга, везя на борту для казаков сорок пушек, а также добро порохового зелья и иного разного припасу. И сотню с лишком семей поморов, коим предстояло осесть на дальневосточных берегах и заложить там порт и верфь. Где-нибудь чуть дальше от японцев, но в пределах десятидневного перехода от Эдзо. Возможно, как раз в устье Амура. Ведь Амур был самым удобным маршрутом снабжения будущего порта всем — от корабельного леса до продуктов.
Кандидатов в переселенцы удалось набрать довольно легко. Произошедшее вследствие появления у меня возможности балтийской торговли переключение товаропотоков с Архангельска на Прибалтику нанесло по разросшемуся на торговле городу сильный удар. Многие пришедшие из окрестных деревень и осевшие в городе поморы остались без работы. Так что желающих переселиться оттуда в новые места, да еще за царев кошт оказалось довольно много. Тем более что все переселенцы на десять лет освобождались от всех тягот и выплат, а климат на Дальнем Востоке ничуть не хуже северного… Один галеон и три флейта также должны были остаться там и стать моей первой Дальневосточной эскадрой, а остальные — вернуться. Возможно, за следующей партией переселенцев…
Так вот я отправлял Ваньку именно туда. Причем не напрямую, а длинным кружным путем, чтобы он успел побывать как минимум в десятке сибирских острогов и, так сказать, воочию увидеть, какие гигантские пространства еще требуют заселения и введения в хозяйственный оборот. После чего он должен был отслужить в гарнизоне Сунгаринской крепости как минимум год. Ну и заодно окинуть все, что там творилось, свежим взглядом…

— А ты когда отправишься? — в ответ спросил сын.
Я усмехнулся.
— Да завтра, завтра, успеешь ты со своими приятелями-выпускниками попировать.
Сын рассмеялся.
— Ну тогда, конечно, с тобой. Кто ж откажется в царевой карете да по царевой дороге проехаться?
И мы оба рассмеялись…
Царевых дорог пока строилось две. Причем это были настоящие дороги, в полном смысле этого слова — с дорожной насыпью, кюветами, дорожным полотном такой ширины, чтобы могли свободно разъехаться две воинские повозки, обочинами, мостами, а не бродами и, в перспективе, каменной мостовой… ну или на крайний случай щебеночной. Это был самый грандиозный дорожно-строительный проект в стране, учиненный «по примеру древней державы Римской, коей Россия преемницей служит», окончания которого я точно не дождусь. Одна начиналась от Минска и далее шла на Смоленск, Вязьму, Москву, а затем на Ростов, Кострому, Галич, после чего должна была дойти до Вятки, а потом и до Соли-Камской и Верхотурья. До Нижнего Новгорода существовал прямой водный путь, а до Ярославля потом собирались сделать ветку. Вторая начиналась от Пскова, затем шла на Новгород Великий, Тихвин к Устюжне Железопольской, от нее — к Твери и Москве и далее тянулась на юг через Тулу, Курск, Белгород и Харьково городище, где должна была разветвляться, одной стороной сбегая к Азову, а другой к Крыму, коий сейчас был османским лишь номинально. Дорога же от Одинцова до Москвы (вернее, от Белкина до оной) формально не являлась царевой, но… именно на этом участке и проходили «пробу» строительные артели, коим потом было доверено строить первые участки царевых дорог — от Москвы до Смоленска и от ней же до Тулы. Большинство из них, кстати, составляли бывшие пленные поляки. Бывшие — потому что я вывел войска из Польши. Ибо Владислав IV выплатил мне все-таки всю пятимиллионную контрибуцию, заняв денег у ломбардских банкиров под поручительство нового папы. Ибо у него появилось опасение, что он может вообще не получить свою страну обратно.
Восемь лет под властью московского царя довольно сильно изменили польское общество. Жесткий порядок, поддерживавшийся войском, коего, к удивлению всех, никому, даже обычному крестьянину или обывателю, совершенно не было нужды опасаться, оказался очень неплохой компенсацией за утраченное. Тем более что ограблению подверглась едва ли десятая часть поляков. Например, крестьян, составляющих большинство населения, оно практически не затронуло вовсе. А вот порядок и пусть и чуть большие, но раз и навсегда установленные налоги при полном отсутствии многочисленных и происходящих когда и где вздумается поборов шляхты — заставили задуматься. Так что даже в исконно польских землях чем дальше, тем громче звучали голоса, а не взять ли и да не низложить этого неудачника Владислава IV Вазу и не позвать ли на царство московского царя… ну или не присягнуть ему вот этим нашим конкретным староством. Впрочем, особой практической ценности таковые разговоры не имели, потому как велись по большей части в среде крестьян и посадских. А обездоленная моим оккупационным режимом шляхта и магнатерия, кою не допускали на свои вотчины мои войска, жаждала вернуться и… показать этим московитским прихвостням, как на самом деле им надлежит себя вести. Так что мои войска уходили, провожаемые довольно грустными и преимущественно испуганными взглядами. А в полковых обозах ехало немало польских панночек. Все-таки за восемь лет, в кои самыми блестящими женихами в округе были русские офицеры и сержанты, не одно гордое польское сердце выбросило белый флаг на своих бастионах.
Так вот, после этого я повелел отпустить пленных, выдав им на дорогу по рублю. Но, к моему удивлению, из сорока трех тысяч поляков, кои к тому времени еще числились у меня в плену, на родину решили вернуться всего двадцать две тысячи. Чуть более половины. Остальные захотели осесть здесь. И поскольку многие все эти восемь лет работали на строительстве каналов, мостов и дорог — прослышав о затеваемом грандиозном дорожном строительстве, быстренько решили образовать несколько десятков дорожных артелей и получить сию работу. Так что еще как минимум лет сто в России слова «поляк» и «дорожник» точно будут синонимами…
Впрочем, и из тех, кто решил отправиться домой, почти половина впоследствии вернулись в Россию. Уж слишком им неуютно было на родине, среди озлобленных сородичей, так и ищущих, на ком бы отыграться за разграбленный отцовский дом, восьмилетнее полуголодное краковское существование и выскочившую за какого-то русского схизматика бывшую невесту…

В Александровскую слободу, где теперь размещался не только я с семьей, но еще и царевы конюшни, и Дума, коя собиралась настолько от случая к случаю, что никто уже не принимал ее во внимание, и все приказы, мы с Ванькой добрались лишь на третий день после его выпуска. В карете он по большей части спал, утомленный «празднованием», но, когда мы уже подъезжали, проснулся и высунул нос в окно кареты.
— О, а кто это?
Я наклонился вперед, заглядывая в окно.
— Это — груз… кхм, картлийцы, а вон там — послы молдавского господаря.
Сын хмыкнул.
— Под твою руку проситься приехали?
Я кивнул. Грузины и молдаване под мою руку просились давно. Грузины начали еще около тридцати пяти лет назад, практически сразу после Южной войны. Царь Георгий X даже принялся вновь с энтузиазмом втюхивать мне руку своей дочери Елены. Но я ответствовал, что друзья, мол, познаются в беде, а когда у меня наступила беда, они-де все в Картлинском царстве болели. После чего грузины ненадолго угомонились, чтобы после смерти своего царя начать по новой… Молдаване оживились чуть позже, но были не менее настойчивы. Однако подобное «округление» земель означало неминуемую войну с османами. А она мне ныне была совершенна не нужна. Она мне, если честно, вообще была на хрен не нужна… Нет, в будущем, когда по берегам Черного моря встанет множество городов, а южная торговля разовьется настолько, что контроль над проливами станет жизненно необходимым, это, возможно, и будет иметь смысл, но сейчас-то зачем мне эта головная боль? Я эвон и Крым-то себе не беру, хотя по факту он уже практически мой. И никакие прозрачные намеки Вселенского патриарха о желательности вознесения православного креста над Святой Софией этой моей позиции не поколеблют. Да и вообще, я бы и со шведами не воевал. Ну и что, что они подняли торговые сборы и пошлины, практически перекрывшие мне торговлю по Западной Двине, — вполне обходимся Невой и Виндавским портом в вассальной Курляндии. Тем более что товаропоток из страны сейчас заметно сократился. Двухфунтовая банка тушенки стоит как пятая часть пуда зерна на Амстердамской бирже, а весит в три с половиной раза меньше. Фунтовая банка сгущенного молока весит почти в сорок раз меньше пуда зерна, а стоит как раз как он. А если вспомнить еще помаду, тушь и пудру, кои начали производить на паре моих новых мануфактур, то… Короче, обходимся.
Но ведь шведы не усидят! Все одно полезут. А вот этого я им спускать был не намерен. Новые, гораздо более дорогие товары и пришедшие на замену старым, традиционным продукты их более глубокой переработки — парусина, канаты, доски и брус — восстановили финансовый баланс в стране. Так что я смог не только спокойно продолжать строительство новых кремлевских дворцов и палат, но еще и, как уже упоминалось, запустил довольно затратный дорожный проект, а также учредил пару новых университетов и такое же число Славяно-греко-латинских академий. В шести европейских университетах — Кембриджском, Сорбонском, Болонском, Лейденском, Тулузском и одном из самых старейших — Салернском уже занимали кафедры одиннадцать русских профессоров, коих я в прошлом году попросил вернуться на родину и помочь с организацией Минского и Казанского университетов, а также Киевской и Астраханской Славяно-греко-латинских академий. Я собирался и далее организовывать их попарно, провоцируя конкуренцию. Господа профессора вернулись, притянув с собой еще с пару десятков своих коллег и учеников, по большей части молодых, потому они все скопом обошлись мне дешевле одного Бэкона… ну то есть той суммы, каковую он положил себе, как ректору вновь образованного университета. Впрочем, на старину Фрэнсиса мне было грех жаловаться. Из того миллиона, что ему был выделен, он потратил сущие пустяки, а оставшуюся сумму после смерти завещал как раз своему университету. И того, что от нее осталось, должно было хватить университету еще лет на десять…

Карета въехала во двор новых палат. Старые, выстроенные еще для Грозного, я использовал как офис, а новые были построены как раз перед самым переездом моим и моей семьи из Кремля. Хоть и из дерева, но уже по новым стандартам — с большими окнами с двойным остеклением, с душевыми и туалетами.

— И что, так и не примешь? — поддел меня Ванька.
Я усмехнулся.
— Ну почему же, послов — приму, и денег дам, и людишек, что приедут учиться в университеты, академии и семинарии, тоже на казенный кошт возьму. Но вот под свою руку — нет.
— А что так?
— Воевать с османами неохота.
Ванька удивленно покачал головой. Ну да, в его возрасте война — доблесть, воевать представляется необходимым. Повергать врагов. Раздвигать пределы государства. Водружать свой флаг над поверженными вражескими крепостями и городами. А я всегда видел свою задачу в том, чтобы беречь народец. И если уж воевать — то скоро и победоносно, а не долго, тяжело и кроваво. А с османами иначе и не выйдет. Так что чур меня… У меня и так все нормально. Эвон в стране уже почти двадцать миллионов душ живет. Россия, пожалуй, самое большое европейское государство ноне. Во Франции миллионов девятнадцать будет, а у немцев, кои ранее самыми многочисленными в Европе были, после почти тридцатилетней войны и вообще миллионов девять-десять осталось максимум. Ну да что ты хочешь — гражданская война, а потом еще и война со всем светом подряд. Нам, тем русским, кто жил в начале двадцать первого века, про то очень хорошо ведомо. В Испании и того меньше — семь. А остальных и считать нечего…
Причем доля русских (ну тех, кто уже считал себя таковыми) в этом моем населении подавляющая — миллионов шестнадцать-семнадцать. Но я был уверен, что еще пара-тройка поколений, то есть лет шестьдесят-восемьдесят, и все, кто ныне живут в России, как жившие здесь испокон веку, так и те, кто только приехал сюда, как тот почти миллион немцев, что убежали от своей бесконечной войны, — будут единый народом. Моя политика расселения, из этого времени кажущаяся некой блажью, должна была привести к тому, что никаких особенных различий между русским, десятки поколений предков которого жили где-нибудь под Тверью или Великим Устюгом, русским, чьи предки испокон веку жили в Астрахани, и русским, чьи дед с бабкой бежали в Россию из-под Штеттина, Эрфурта или Познани, никто, даже они сами, не будут видеть… И будет их к тому моменту уже не семнадцать миллионов, а все пятьдесят, а то и семьдесят. Вот тогда можно будет и подумать о присоединении тех же Молдавии и так далее… А пока — людишек надо копить, копить, а не губить в войнах… ну коль будет возможность их избежать.

— А чего тогда снова армию разворачиваешь? — поинтересовался Ванька, выбираясь из остановившейся у крыльца кареты.
Я хитро прищурился:
— А сам-то как думаешь?
Ванька расплылся в улыбке:
— Так чего тут думать — супротив свеев.
Да уж, шведы остались почитай единственной головной болью из той черной полосы, коя навалилась на страну после московского пожара. С остальным, дал бог, справились. С англичанами — замирившись с Кромвелем, с голландцами напряжение спало вследствие того, что у них начались шибкие напряги с англичанами и они испугались иметь против себя не одного, а двух  противников. Не меньшей головной болью мог бы стать и Владислав IV, но, получив назад свою державу, он мгновенно погряз в разборках со шляхтой и к тому же был просто придавлен чудовищным долгом. Так что ни о какой войне ему пока и думать было невозможно, а более он мне ничем угрожать не мог. Османы попритихли, когда мои драгуны совершили в Едисанские и Буджакские степи такой же зимний рейд, какой послужил началом боевых действий в приазовских и причерноморских степях в Южную войну. И хотя едисанских ногаев после этого рейда выжило куда больше, чем причерноморских и крымчаков, но на что они были годны без скота и коней? С финансами дело также наладилось…

— Да, но не только, — кивнул я.
— А против кого еще? — удивился сын.
Ох, блин, какой же он еще сопливый…
— Просто… дворяне должны служить, понимаешь, сын? — Я приобнял его за плечи. — А то какие же они дворяне? И быть готовыми в любую секунду своей грудью закрыть от любого ворога свою страну.
Ванька приостановился и, серьезно взглянув на меня, спросил:
— Как ты тогда… ну во время первой битвы с Густавом Адольфом?
Я резко затормозил.
— А ты откуда это знаешь? Я ж… Вот дьявол! — Я покачал головой.
О том случае, когда я рванул останавливать бегущих стрельцов и получил пару пуль в кирасу, рассказывать кому бы то ни было я запретил напрочь. По дурости ведь все случилось-то… Да и не хватало еще Машку волновать. Она как раз тогда на сносях была. Ваньку донашивала. И вот, как выяснилось, сия история не только не исчезла в тумане лет, но вполне себе живет да здравствует.
— Нам про это капрал еще в первый же день службы рассказал, — усмехаясь, пояснил Ванька. — После того как мы три версты отрысили. Гордитесь, мол — не землю носом ковыряете, а в российской армии служите. В коей все — от рядового стрельца до самого царя, в едином строю, плечом к плечу Родину защищают. И свою пулю не боятся грудью принять…
Я усмехнулся. Что ж, если так — то пускай…

— Ванечка! — Машка встретила сына, обняв его за плечи и влепившись головой в его грудь.
Она была ему как раз по подбородок. Моему чуду исполнилось уже тридцать девять, и она была все такой же гибкой и тонкой, как и в тот день, когда я ее впервые увидел. Ну мне так казалось, во всяком случае… Пятеро детей никак не отразились на ее фигуре. И даже ночью, когда мы занимались тем… ну… чем обычно занимаются любящие друг друга муж и жена, я не мог найти на ее теле никаких следов многочисленных родов. Так что блажь это все, что роды портят хоть что-то, и вранье. Сколько баб вообще никогда не рожало, а посмотришь на них — да у швартовочного кнехта талию найти легче! Или, наоборот, — жертва Освенцима… А следом за матерью на брате повисли и две моих дочери — тринадцатилетняя Елена и пятилетняя Ольга. Елена уже была сосватана за младшего сына датского короля Кристиана IV — принца Фредерика, но я твердо заявил, что до шестнадцати лет ребенка никуда не отпущу. И пока Ленка жила с нами. Ну как и невеста Ивана, дочь Брагансского герцога Жуана, всего как девять лет назад ставшего новым португальским королем Жуаном IV, живет со своими родителями. Девочке было всего одиннадцать лет, но она должна была принести за собой то приданое, на которое я давно точил зубы, — остров Флориш, а возможно, и не только его. Но о Флорише договорились точно.
Дело в том, что Иберийская уния оказалась для португальцев хуже горькой редьки. Во-первых, испанцы их просто разоряли налогами, во-вторых, их колонии подвергались постоянному разорению враждующих с испанцами англичан и голландцев, ну а в-третьих, когда они пытались возмущаться — их просто убивали, как во время восстании в Эворе. Так что португальцы уже давно были на грани восстания. И все это раскопал мой агент во Франции Козьма Мятышев, сменивший там постаревшего и уже давно постоянно хворавшего Трифона Голеватого (ох, сдает моя старая гвардия, сдает…). Я тут же сделал стойку и велел поискать того, кто может стать новым португальским королем. Ну явно же он должен, как и любой заговорщик, испытывать большие трудности с финансами. А тут я, весь такой добрый и с деньгами…
Пока искали — он и сам нарисовался, но просто продавать остров не стал, а предложил заключить союз и скрепить его браком, обещая отдать остров в приданое за дочерью. И намекнул, что готов отдать не только его. А союзники ему были шибко нужны. Он было вначале пытался ориентироваться на англичан, но у тех все было шибко мутно. Непонятно, на кого ориентироваться. На Острове сидел Кромвель, а сынок и наследник казненного Карла I тоже именем Карл подвизался у тех, с кем герцог пытался порвать, в Мадриде… После того как я перехватил у англичан мое чудо — Машку, им пришлось вернуться к варианту испанской инфанты, но сделали они это скрипя зубами. Ну а после того, как в Англии началась гражданская война, королева-испанка тут же рванула с семьей на родину. Где и пребывает до сих пор. Так вот, ежели затевать дела с Кромвелем еще какой-то смысл был, хотя делать сие будущему королю было ой как стремно, ему еще в семье королей утверждаться, а ну как собратья за столь плотные контакты с изменником и убийцей короля остракизму подвергнут, то в случае повторного воцарения Стюартов — Жуан Брагансский оказывался практически меж двух огней. Так что он решил не рисковать и поискать союзников где подальше… Но вот насчет денежного вспомоществования торговался дюже шибко. Причем требовал не токмо денег, но и военной помощи, коль какие из заморских португальских колоний его не признают и их надо будет принуждать к сему силой. А также противу Соединенных провинций, кои под шумок оттяпали себе Бразилию и Цейлон. Супротив колоний я помощь пообещал, а супротив голландцев — отказался. Очень не хотелось мне воевать с теми, кто так мне помог приподнять страну… хотя чем дальше, тем больше мы с голландцами становились конкурентами, и все шло к тому, что рано или поздно мы где-то столкнемся…

— Пап, — отлепившись от брата, подскочила ко мне Ольга, — а ты мне сегодня будешь сказку рассказывать? Ты же приехал!
Ванька, повернул голову и, улыбаясь, посмотрел на меня. Ну да, все сказки начались именно с него. Черт, как же я люблю свою семью…

* * *

Мой старшенький покинул Александровскую слободу через месяц. Одновременно со мной. Вот только он двинулся на восток, а я на запад, в Белкинскую вотчину. Ибо мне предстояло сделать то, что я уже давно собирался. А именно — учредить «Царево медицинское обчество». Так как все медицинские кафедры во всех шести университетах и академиях нынче занимали исключительно мои подданные, а число государевых лечебниц в стране достигло сорока, я решил, что пора делиться… Нет, не знаниями. Всего лишь информацией. Знания — это то, по поводу чего ты знаешь, что с ним делать, с чем ты можешь работать. А что делать с тем, что я собирался изложить собравшимся в Белкинской вотчине профессионалам, я даже не представлял. Ну кроме самих общих правил — соблюдения гигиены, диеты, ухода за полостью рта и так далее…
И время, и место, как могло показаться на первый взгляд, были выбраны не слишком удачно. Дело в том, что университет в Москве разросся настолько, что потребовалось существенно расширять площади. И сейчас под Москвой, у сельца Пехрово, на месте которого в мое время вырос город Балашиха, возводились новые здания университета. Поскольку я припомнил кое-что из своего времени и решил, что не хрен держать в большом городе всю эту склонную к вольностям, а то и бунтам молодежь. Эвон в Париже Сорбонна то и дело волнуется, а в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом настоящие уличные бои были. Ну в Афинах так вообще каждую зиму студенты бунтуют… ну бунтовали перед моим, так сказать, отбытием сюда… Так что пусть себе где в сторонке обитают. Вон в Англии Кембридж и Оксфорд — в стороне от Лондона, и никаких студенческих бунтов не было… вроде бы. Во всяком случае, я о них ничего не слышал.
Так вот, там для нового медицинского факультета возводилось здоровенное здание, в коем помимо аудиторий и лабораторий должен был быть устроен обширный зал на четыре сотни мест. А само строительство вступило уже в завершающую фазу. И по идее что бы не подождать еще годик и не подгадать учреждение обчества как раз именно к моменту его открытия? Чтоб будущие дохтура гордились тем, что, мол, здесь, в этих стенах, и состоялось учреждение того самого великого и всемирно известного… Но я решил — нет.
Во-первых, в Белкино чужих глаз поменее. В том, что вся изложенная мною информация довольно скоро распространится по всей Европе, у меня сомнений не было. Сам же делал все, чтобы включить страну в эту общеевропейскую систему обмена информацией… Но на кой черт еще и ускорять этот процесс? Пусть мои лекари успеют ее переварить, осмыслить, провести эксперименты и получить, так сказать, европейский, что в этом времени почти автоматически означает и мировой, приоритет. Мне же потом приглашение зарубежных научных светил дешевле обойдется. Всем будет лестно поработать в стране с такой  научной школой.
И, во-вторых, не хрен тянуть. Мне уже не так мало лет. Могу завтра и не проснуться… Я вообще в последнее время начал задумываться о смерти. Подводить, так сказать, итоги жизни. Полезное, между прочим, занятие. А то в пять лет ты мечтаешь стать моряком или космонавтом, в двенадцать — звездой футбола или, на худой конец, автомобильным дилером, в семнадцать уверен, что точно будешь великой сверх-супер-мега-поп-звездой или в самом крайнем случае сверхуспешным брокером, а к сорока… вполне нормально чувствуешь себя менеджером по продажам в обувном магазине или установщиком пластиковых окон. А почему так-то? Неужто ты действительно  не способен на большее? Или просто устал искать свое настоящее место в жизни и окончательно сдался…
Так вот, когда я начал задумываться об итогах, то меня резануло острое чувство. Такое бритвенно острое сожаление от того, как много я еще не успел … и как мало времени мне осталось! И я решил не терять его попусту, подгадывая то, что нужно успеть, к различным поводам и событиям. Есть информация, которая поможет моей  стране, и теперь уже, слава богу, есть те, кто будет и, главное, сможет в ней разобраться. А также есть давно уже известное всем Белкино, в коем есть пустующие, вследствие того что школьные отроки сейчас все в летних путешествиях, спальни на две тысячи мест и несколько залов, каждый из которых способен вместить три с половиной сотни человек. Чего более надобно-то? С каждой государевой лечебницы вызываем по пяти дохтуров, ну чтобы увеличить охват, да с сотню аптекарей, да профессура… И того довольно.
Обчество учредилось помпезно. Был и доклад, коий сделал Кузьма Полторанин, ныне возглавлявший самую ближнюю к Кремлю Китайгородскую цареву лечебницу, сейчас активно перестраиваемую. Были и выборы совета, главой  коего единодушно предложили быть мне. Было и мое объявление о том, что следующий «симпосий» сего обчества, коий состоится через пять лет, я беру на свой кошт. Ну а уж потом, господа дохтура, — сами-сами. И «симпосий» тот должен быть не просто так, посидеть да друзей по учебе повидать, а чтоб было чем поделиться с ими, друзьями да по ремеслу собратьями, полезным, чего сам достиг. Ну хотя бы по одному такому докладу — от каждой царевой лечебницы. Я же обещаюсь все такие полезные доклады собрать, да издать, да потом получившуюся книжицу по всем больницам и медицинским кафедрам разослать. Чтобы и остальные, кого на «симпосии» не было, не токмо рассказы тех, кто побывал, слушали, но и сами о том, о чем здесь разговоры велись, ведали бы…
А потом вздохнул и кивнул служкам, кои разносили по рядам пачки бумажных листов и только что запущенные в производство карандаши…
— Ведомо  мне стало, — начал я уже давно написанное и с тех пор, вероятно, раз сорок переписанное, кое я за это время выучил совершенно наизусть, — что причиной множества болезней служат твари мелкие, глазу человеческому неразличимые и токмо в мелкоскоп видимые. Да и то не все и не в каждый. Можа, даже тот мелкоскоп, в коий некоторые из них различить можно, и не придуман покамест вовсе… — Я сделал короткую паузу и бросил взгляд в зал.
Они писали. Все. Еще пару минут назад они сидели в этом зале довольно вальяжно, почитая себя профессионалами, знающими то, что другим неведомо, а о кое о чем эти другие даже и догадаться не могут, а сейчас они писали. Нервно водя по бумаге, рвя ее, ломая грифель, шипя и нервно подзывая служку с требованием срочно, бегом, притащить новый.
— Множество таких тварей живет и на человеке, на коже его и глазах, и под ногтями, да и внутрях его — во рту, желудке и иных органах. А тако же и снаружи — на земле, камнях, одежде, в реке и пруду, в навозе, коий образуется…
Я говорил почти три часа. И за все это время в зале не слышалось ни единого звука, кроме скрипа карандашей и тихого шипения с требованием служке притащить еще листов… да чего ж так мало приволок-то, каналья… А потом я встал и вышел вон. С полным ощущением того, что только что сделал для своей страны самое важное, что только возможно сделать…

Следующие полгода мои дохтура просто изнасиловали избу стекольных розмыслов, требуя немедленно изобрести им новый, более сильный мелкоскоп, изготовить новую лабораторную посуду, а также вот эдакие, совсем-совсем тонкие и прозрачные стекла. А когда наконец им сумели все это изготовить, дохтура на сем не успокоились и начали требовать еще, другое… Я же только радовался. Процесс пошел…
В следующие два с половиной года были учреждены и остальные обчества, в коих я тоже оказался главой. Вероятно, все, кто присутствовал в тех залах, в коих и проходили учреждения обчеств, также ожидали от меня заветных слов, кои, как многим из собравшихся уже было известно, не только перевернули дохтурам уже знаемое, но и открыли нечто совершенно ранее немыслимое. Но я молчал. Ну что я мог сказать тем же кожевенникам? Или кузнецам? Или литейщикам? Что надо строить мартеновские печи, что ли? А как? И что значит «мартеновские»? Это ж вроде как фамилия их изобретателя, ежели я чего не путаю…

* * *

А в тысяча шестьсот сорок девятом году мне исполнилось шестьдесят лет. И пятьдесят лет тому назад я появился в этом мире, в этом времени… Что ж, не всякие короли в этом времени доживали до такого возраста. И не все из тех, кто доживал, — делали за это время что-нибудь путное. Мне же было чем гордиться. Ибо я знал, что, даже если я завтра умру, пусть и не успев  всего, что еще было бы надобно сделать, ту задачу, что я ставил перед собой, я все ж таки выполнил. Россия стала частью этой бурно растущей и выходящей на первые позиции в мире Европы. Причем не ее задворками, не дальней украиной, изо всех сил догоняющей центр, а как минимум одним из ее влиятельнейших центров. И совершила это, не потеряв  в бунтах, войнах и чудовищных, на костях, стройках новых городов и крепостей миллионы людей, треть, а то и более всего населения, как во времена Пети Первого, а приумножив  число русских. Какой бы национальности они ни были… Потому я вполне спокойно разрешил устроить по стране празднование дня своего тезоименитства. На кое прибыли послы из пятнадцати государств. Даже шведы и поляки прислали своих послов с богатыми дарами. И, стоя в зале все еще строящегося, но уже вызывавшего всеобщее восхищение Большого кремлевского дворца, в коем ораторы, сменяя друг друга, возглашали мне хвалу, я счастливо улыбнулся и тихонько вздохнул. Потому что понял, что могу спокойно умереть… но тут же получил тычок в бок от жены.
— Ну ты, — тихо прошептала она мне в ухо, — чтоб я больше таких мыслей у тебя не видела.
Я повернулся к ней. О господи, как же она меня читает…
— Ты нужен нам — мне, детям, — сердито выговаривала она мне шепотом. — Кто будет поднимать их до того, как они станут способны бросить вызов своей судьбе?
Я усмехнулся и, наклонившись к ее изящному ушку, прошептал:
— Ты.
Она качнула головой.
— Я не смогу. Я их слишком люблю…
И на это мне возразить было нечего. Потому что нам всегда приходится делать выбор, что для нас важнее — наша собственная  любовь и спокойствие или их  жизненный успех. И очень часто мы делаем его неправильно, принимая сторону любви и спокойствия и потому максимально ограждая  ребенка от испытаний, от его собственных проб и ошибок, от опасностей улицы и общения с кем-то, кто может сделать ему плохо и больно… Многие скажут — и ладно! Мы примем на себя  всю ту боль и горе, которые выпадут моему ребенку. Так что идите вы все со своими советами! И возможно, с этим можно было бы согласиться, хотя, когда вы ограждаете ребенка от испытаний, вы отнимаете у него его собственную жизнь, но… ведь и это тоже не навсегда, а всего лишь… Нет, не до того момента, когда он вырастет и станет сильным… а лишь до того, когда он все равно, но уже окончательно оторвется от вас. И, значит, вы уже никак и ничем не сможете ему помочь, как, возможно, помогли бы, отпусти вы его немного — на год-два-три раньше. И — да, я не только знал это, но и был способен … например, отправить Ивана в далекий и тяжелый путь на Дальний Восток испытывать и закалять себя и свой характер. А она… пока я был жив и рядом, ей было достаточно просто их любить…
— А еще ты нужен им. — И мое чудо легонько повела подбородком в сторону окон, за которыми лежала моя страна. — Ты даже не представляешь, любимый мой, как ты им нужен. Как им нужен государь . — Она сделала короткую паузу и закончила: — Особенно такой, который знает, что царский венец — это не привилегия, не индульгенция, а тягло…
И как с ней было не согласиться?